Пятисотые были и в Вагнере.Широко известно, что в Вагнере была строгая дисциплина и ответственность, но не все знают, что так было не сразу. Начинал Вагнер на Попасной, где было жестко, один из ветеранов вспоминал это так: "Большинство моих пацанов в земле. У нас очень многие погибли на Попасной. Стариков столько не погибло на Бахмуте, как на Попасной погибло... Я за свой отряд скажу - как из штурмовиков я один живой. Именно чтобы штурмовал, не на должности там командира, или где-то там в штабе. А именно впрыгивает в окна и бьется в кинжальном огне. Я один остался. В Попасной нас сильно покусало...". В книге "Штурм Бахмута. Разведвзвод" бои на Попасной также упомянуты. Видно, что бои там были очень тяжелые, а также что вопрос массовых пятисотых возникал и у Вагнера, причем это было до призыва К из мест заключения - вероятно после Попасной и было принято решение об ужесточении дисциплинарных правил: Каникрос. Госпиталь «Я остался без глаз, — с ужасом думал я. — Теперь всю оставшуюся жизнь меня ждет тьма. Я, взрослый здоровый мужик, больше не смогу ничего сам? Банально я не смогу даже помыться и одеться, не говоря уже о том, кому я такой теперь нужен… Разве что родным. Обуза…» — скакали в голове панические мысли. Я знал, что еще ничего не ясно на сто процентов, что я сейчас в шоке, и мне нужно успокоиться, но психика не была готова к тому, что произошло. Она была относительно готова к трудностям или быстрой смерти, но о том, чтобы потерять зрение и жить инвалидом, я не думал ни разу. К этому невозможно подготовиться. В самых страшных своих фантазиях я не мог предположить такой исход своей войны. Жизнь, как всегда, оказалась более непредсказуемой, чем я о ней думал. Я вслушивался в происходящее рядом и никак не мог привыкнуть к тому, что нет возможности осмотреться и принять решение самому. Я был беспомощен. Это обескураживало и раздражало. Мне хотелось прозреть и сорвать повязки, но как только я тянулся к ним рукой и ощупывал их, я останавливался, понимая безумие и глупость такого поступка. Во мне боролись врач и испуганный раненый человек. «Скорее бы добраться до врачей, чтобы узнать, насколько серьезно повреждены глаза», — нетерпеливо гадал я. — Вытек, — сказал кто-то рядом. — Кто? — Трехсотый ваш, которому ноги оторвало. — Его же перетянули, — удивился я. — Осколок артерию на шее перебил. Шею не перетянешь… — Повезло… — непроизвольно выпалил я и осекся. — В смысле, что не остался калекой. — Тут, да… — согласился со мной некто с хриплым голосом. — А нас когда заберут? — осведомился я. — Скоро. Жди. Мне дали попить, и я жадно выпил, наверное, полбутылки воды. От предложенной еды я отказался, совсем не было аппетита. Ждать пришлось долго. Постепенно мое отчаяние сменилось тягостной апатией, и через какое-то время мысли опять затрепыхались в моей голове, как простыня на ветру. Я то злился на судьбу и обстоятельства, то хотел немедленно предпринять что-то, то впадал в уныние. Жизнь без зрения рисовалась в самых черных красках. Теперь у меня остались только слух и осязание, и я мучительно вслушивался в происходящее, чтобы быстрее всех уловить звук пришедшей группы эвакуации, которая заберет меня и остальных туда, где все станет понятно. Через час они пришли и повели нас в Зайцево. Мне пришлось полностью довериться тем, у кого были глаза, и просто выполнять приказы, надеясь на лучшее. Дорога и постоянные препятствия на ней отвлекали меня от мыслей. Я передвигал ноги, ощупывая путь впереди и слушая команды моих провожатых. Пару раз нам пришлось пережидать, пока над нами летали птички. Я был бессилен убежать или скрыться от них и мог надеяться только на волю судьбы и везение. Долгие и мучительные три часа я шел наощупь пять километров до Зайцево. Там меня передали медикам, которые аккуратно размотали глаза, и я увидел пусть тусклый, но свет. «Значит, глаза целые! — мысленно ликовал я. — Не все так плохо!» Когда меня осматривали, я даже различал смутные силуэты, и это подняло во мне волну облегчения и эйфории. «Вижу! Я вижу!» — продолжал радоваться я и не мог сдержать блаженной улыбки. — Чему ты радуешься? — удивился медик. — Свету! И вам! Я вас вижу! Мне промыли глаза и осмотрели их. — Ну что? — не выдержал я. — Видеть буду? Хотя бы один глаз цел? — Будешь. Не переживай. Повреждений нет. — Мне можно не врать, — осторожно сказал я. — Я сам врач. Хирург. Говорите, как есть, — добавил я серьезным голосом. — Мы тебе так и говорим. Вторичкой засыпало, и ожог есть, но более точно тебе скажет окулист, — спокойно ответил мне силуэт. — Прогноз благоприятный. — Хорошо! — выдохнул я. — Попить дайте! А то в горле все пересохло. Всю оставшуюся дорогу до Клинового, а после до Луганского госпиталя, я хоть и переживал, но уже не так сильно. «У меня есть серьезные друзья, они меня поместят в лучшую глазную клинику. Конечно, в Москве. Если глаза целые, то мне их восстановят, даже если понадобятся операции, — убеждал я себя. — А вдруг?..» — тут же лезли сомнения, которые я подавлял рациональными аргументами. Справляться с паникой после общения с медиками было проще. В дороге мне удалось поспать, и хоть это был поверхностный сон со множеством мутных сюжетных линий, переплетающихся в тревожный каламбур, но во сне я все видел и чувствовал себя полноценным человеком, способным справиться со всеми проблемами. В Луганске меня поместили в глазное отделение районной городской больницы, где я попал в руки прекрасных врачей, которые быстро собрали небольшой консилиум и осмотрели мои глаза. — Что думаете, коллеги? — сказал тот, которому по голосу я бы дал лет сорок. — Левый с осложнениями, правый хороший, — ответил ему приятный женский голос. — Но, думаю, и левый спасем. Да, боец? — Надеюсь… — ответил я, пытаясь уловить в голосе нотки лукавства, зная профессиональную привычку врачей смягчать диагноз. — Я — врач, можете говорить правду. — Мы всегда говорим правду, — ласково сказал кто-то спокойным голосом. — У вас, батенька, тяжелая контузия и отслоение сетчатки левого глаза. Случай тяжелый, но шанс есть, и большой. — Спасибо, профессор, — вырвалось у меня. — Я пока не профессор, — засмеялся он, — но надеюсь, что материала теперь мне хватит и на это. — Глаза спасем. Не переживай, — подвели они окончательный итог. — Еще даже повоюешь. — Спасибо! Это очень обнадеживающая новость. Полечившись там у достаточно квалифицированной команды окулистов и наполовину восстановив зрение, я совсем успокоился и понял, что не ослепну, как Павел Корчагин. Через пару недель, вместе с несколькими бойцами, шедшими на поправку, меня перевезли в другую больницу, отданную под наших бойцов из ЧВК. Министерских трехсотых тут тоже хватало, но они жили в других палатах и не смешивались с нами. Это был огромный трехэтажный корпус на сто пятьдесят койко-мест, с новым ремонтом и оборудованием. Меня поместили в восьмиместную палату, остальные семь коек были уже заняты. Видел я еще недостаточно хорошо, чтобы рассмотреть лица соседей, поэтому издалека мне все казались одинаковыми. — Привет, пацаны, — прищурившись, поздоровался я с постояльцами палаты. — Мой позывной Каникрос. Я из разведки седьмого ШО. — Довод! — коротко представился серьезного вида боец с соседней койки. — Тоже из седьмого. — О! А ты из какого взвода? — Мы в Попасной располагаемся… — неопределенно ответил он. Остальные тоже назвали свои имена и продолжили заниматься своими делами. Я разложил свои небогатые пожитки, которыми меня успели снабдить в предыдущей больнице. — Давно воюешь? — спросил Довод. — Недавно. Первый бой, и сразу триста, — пожал я плечами. — А ты? — Я с Попасной тут. — Скоро конец контракта? — Нет. Я не заключенный. Доброволец. У нас, если не откажусь, контракт просто на автомате продлевается. — И как там было, в Попасной? — Да как везде, наверное… — задумался он на секунду. — Мы тогда совсем ничего не понимали. Сумбурно зашли как-то. Седьмой ШО по полям и посадкам заходил, а вот первый, Ратиборовские, те четко работали, но они — мамонты. — То есть ты был в седьмом ШО с самого начала? — Взвод был человек двадцать, а не так, как сейчас… — нехотя ответил Довод. — Наверное, надо начать с того, что зовут меня Паша, — протянул он руку, которую я крепко пожал. — В компании я оказался в апреле 2022 года. Все случилось как-то по наитию, что ли… Когда в 2021 году начался какой-то сильный рекрутинг в социальных сетях, фильмы про ЧВК, я понял, что надо что-то делать. Ну, плюс какие-то свои семейные переживания и еще что-то, — стал говорить Довод очень спокойным, даже монотонным, голосом. — То есть я собирался в Африку вначале. Заказал на тот момент не самый дешевый китайский плитник. Из амуниции заказал «мультикам», боевую рубаху, боевые штаны. Взял берцы и уже приготовил сумку себе, РДэшку. Подсобрался и стал ждать удобного момента или каких-то событий, которые и случились в феврале двадцать второго года. — Предчувствовал, выходит, — вспомнил я напряжение тех дней, когда, как перед грозой на горизонте, накапливались тучи, но до конца еще было не ясно, пройдут они мимо или грянет гроза. — Наблюдательный ты. — Когда все началось, я понял, что охранять кукурузу и ждать, когда придет повестка, нет смысла. Надо собираться, идти что-то делать. — А семья как реагировала? — Я уже на тот момент был в разводе. Но у меня оставались мама, папа, брат старший со своей семьей. Я понимал, что рано или поздно ему придется идти. Или мне. Лучше уж тогда мне. Не имея детей, не имея, так скажем, семьи. Кто-то должен, в общем, заниматься этим делом. Тогда я все разузнал и закрыл все дела. Придумал семье и знакомым легенду, что я уезжаю в командировку в Краснодарский край, чтобы строить там на нефтяной базе спецобъект. — Боялся, что не пустят? — Да, просто не хотел всех этих сцен. Я вообще не люблю лишних переживаний. Их и так хватало внутри. Все эти непонятные мысли, осознание того, нужен ли я, примут ли меня. Была абсолютная неизвестность, неизведанность и непонимание, потому что за моими плечами не было какой-то срочной службы в специальном подразделении или прям в серьезной какой-то структуре. Моя срочная служба закончилась в 2013 году в автомобильных войсках. Водитель. И когда все случилось… На тот момент я был, так скажем, далек от всего этого, но имел некое представление. Поэтому я параллельно начал мониторить тактику, медицину, оружейную подготовку. Чтобы, по крайней мере, знать там что-то… — А я как раз служил в разных подразделениях. Я был готов, — уверенно сказал я и увидел в его глазах интерес. — И как ты окончательно решился? — Когда родным сказал, что еду, уже поздно было заднюю включать. Сел да поехал. За трое суток добрался. Поезд до Краснодара. Там такси, едем на Моля. Фильтр, осмотр, курилка, располага. Первые все эти вот моменты фильтра, социальные сети… Я знал и прекрасно понимал, что и как там происходит, так скажем. У меня фильтр случился быстро, за три дня. — Нас тоже быстро собрали и повезли сразу на подготовку, — заметил я, уже вжившись в роль слушателя подробного монолога Довода. — Окончательно понял, когда жетон дали. И с позывным тоже такая смешная история произошла: я не знал, какой себе придумать, и мне просто открыли книгу и сказали: «Будешь Довод». Я такой: «Пойдет». Две недели на подготовку определили и направили в седьмой ШО. — А нам компьютер выбирал. Каникрос, тоже вроде звучит. — Нормальный позывной. Довод задумался и стал вспоминать сослуживцев из своего набора: — Старшина, покойный, Моно… Хороший был мужик. Из ста пятидесяти, кто со мной уезжал, через полгода у нас осталось двадцать три человека. — Ничего себе! — с недоверием прошептал я. — Не густо. — Ну не все, конечно, двести. Я расскажу… Две недели ходим на полигон, готовимся и шестнадцатого едем сюда, а восемнадцатого уже нарезают нам первую задачу — освобождение города Попасная. — С колес и сразу в бой? Нас чуть дольше готовили. — Ну, наверное, тебе известно, как начались первые дни там? — спросил Довод и, увидев, что я отрицательно помотал головой, продолжил: — Мы сразу попали под обстрел. Только зашли — и все. Если не ошибаюсь, девять двухсотых ребят сразу же. Ну, потом уже, когда стали подсчитывать, еще двадцать трехсотых средней тяжести. — Из всего отряда? — Да. Из ста пятидесяти человек. И пятисотых двадцать с лишним человек, которые не вышли дальше на задачу. Один обстрел — и все. — Ничего себе! А что, так можно было? — поразил он меня этой информацией. — Тогда да, но для меня это стало неким фурором. Две недели эти люди ходили на полигон и больше всех орали: «Дайте нам хохла, мы его порвем!» Но буквально за день они поняли, что это не их война и не их работа. Я прежде смотрел на них и думал, что они более подготовлены, чем я. А оказалось, совсем наоборот. — Выходит, дело не в физической подготовке, а в моральной… В духе и идее. — Ну, мне кажется, это какой-то зов долга, Отчизны, Отечества. Хотя у меня ни отец, ни брат не были какими-то профессиональными военными, — продолжал рассуждать Паша, возможно, нуждаясь во мне, как в слушателе, который одним своим присутствием поможет ему понять самого себя. — У меня просто отец с Краснодарского края, с Темрюка. Меня в детстве туда возили. И родственники по отцу там живут. Это берег Азова. Я понимал, что если я не пойду, кто-то из моих родственников не пойдет, то рано или поздно к кому-то из нас придут. И поэтому имеет смысл идти и защищать свою землю. А кому, если не мне? — посмотрел он на меня. — Я с тобой полностью согласен, брат, — кивнул я. — Иногда наступает такой момент, когда приходится отстаивать себя, свою землю и то, во что ты веришь, с оружием в руках. — Да. Когда твое личное уходит на второй план, и главным становится общее. Выживание семьи, рода, страны, государства! — наконец-то сформулировал он основной тезис и идею своего ухода в ЧВК. — Включается какой-то механизм племенной, когда ты становишься менее значительным, чем общая задача. — То есть происходит отключение инстинкта самосохранения, и ты просто делаешь то, что говорит тебе твоя совесть, — добавил я. — Но там были, слава Богу, и другие бойцы. На тот момент моим гуру, моим учителем, человеком с большой буквы был Берег. — Я слышал этот позывной… Он, по-моему, заместитель командира отряда? — Да. Так благодарен ему за всю ту помощь, что он оказывал нам. За слова поддержки, напутствие, — с жаром заговорил Довод, — за вечерние посиделки в школе бокса, когда он играл на гитаре. За жесткость и непримиримость к алкашам, которые там набухались… — Это же строго карается! — Конечно. Так и было. — А что там было-то такого страшного с вами, что некоторые спятисотились? Ты так и не рассказал. — Так в том-то и дело, что особо и боев не было. Мы ничего и сделать не смогли… Только зашли на позиции, чтобы в посадке штурмовать укреп, и нас просто размотало минометами и пулеметами. Мы в первом бою даже понять ничего не смогли. Командиры отделений не ясно где; мы лежим там и не знаем, что делать. Ни связи, ничего, — развел он руками. — Лежим и думаем: «То ли вперед идти и выполнять задачу, то ли назад вернуться?» Довод сделал паузу, с усердием вспоминая подробный ход событий того дня, и продолжил: — Получается, со мной был Шаолинь, Будулай, еще два пацана и два трехсотых. И мы помогали этим трехсотым. У одного были перебиты ноги, и ступни оторвало, — поморщился он. — Будулай был более подготовленный парень, он приехал с Африки. У него были медикаменты с собой. Я у него спрашивал время и замерял ровно час, чтобы немного ослабить парнишке жгут и потом перетянуть снова. Как его позывной, я не помню, но впоследствии я узнал, что он вытек. — В общем, никто командование не взял на себя и был хаос? — Да… Выходит. По нам периодически отрабатывал «сапог», периодически простреливали. Потом как-то все это затянулось. Мы лежали-лежали и поняли, что смысла уже нет и надо оттягиваться назад. — И долго лежали? — Пока Шаолинь на разведку не сбегал. И получилась такая ситуация: он прибежал и говорит, что Моно задвухсотило. Моно, оказывается, был чуть сбоку. Оставался на позиции, передавал, корректировал, откуда ведется пулеметный огонь, откуда работает снайпер. Пытался навести арту, чтоб отработали. В итоге, рядом прилетает, и он получает осколочное в голову, — сморщил лицо Довод. — Решили оттягиваться. Одного на плечи, второго на носилки и побежали. Шаолинь «Шмелем» отработал в сторону хохлов, и мы отошли. — Прямо как у меня, — улыбнулся я. — Не успели зайти, прилет, и я уже триста. — Мы дотащили их, я сел, привалился к дереву и понял, что не столько физически, сколько морально опустошен, — посмотрел Довод в окно на свое отражение. — Вот, готовились, ехали туда и ждали войны как в кино… А тут раз, и вот так. Такое ощущение было, как в фильме про сорок первый год, когда наши к Москве по лесам отступали. — Ну, сейчас уже перелом произошел. Бахмут заберем с Соледаром и дальше пойдем. — Было бы неплохо. — А ты, вообще, как тут оказался? — Прилет был, и глушануло немного. Отлежусь по-быстрому и назад. — Ясно. Рад знакомству, — улыбнулся я Доводу. — А с этими пятисотыми-то что стало? — На разгрузке, я слышал, были до конца контракта. Грузили снаряды и все, что скажут. — Тоже важная работа… Труд тружеников тыла не менее важен, чем штурмовиков, — вспомнил я лица врачей. — Это да… Меня же после того боя тоже в связь забрали, — кивнул Довод. — Так что я в штабе в основном. Дни потекли однообразные, словно морские волны накатывали они один на другой, перемешивая нас как морскую гальку. Каждый день кого-то выписывали, и их места тут же занимали новые трехсотые. Конца и края этому не было, да и быть не могло. В Бахмуте, его округе и Соледаре шли бои, и даже если не было активных штурмов, арта собирала свой урожай двухсотыми и трехсотыми, которых развозили по госпиталям и больницам. http://aftershock.news/?q=node/1637485 © Copyright: Душа Шахини 1, 2026.
Другие статьи в литературном дневнике:
|
