Мир и война. Том II, гл. 1

Элен Де Труа: литературный дневник

Глава первая. Паника



Генерал Дюмурье стоял над картой в доме на окраине Сент-Мену и водил пальцем по голубой извилистой линии, которая называлась Эной. Палец был толстый, с обкусанным ногтем, и линия под ним расплывалась, как река в половодье. В комнате пахло чернилами, сальными свечами и мокрой шинелью. Адъютант ждал. Дюмурье поднял глаза и сказал негромко, почти нежно, с той странной интонацией, которая у него всегда появлялась, когда он собирался отправить людей на смерть: «Здесь мы их остановим». Он ткнул пальцем в точку, которая на карте была не больше ногтя, и добавил: «Или умрем».


Никто в комнате не стал уточнять, что именно выберет история. На войне, как и в жизни, самые важные слова произносятся тихо, а слышны потом — громко, в грохоте пушек, в криках раненых, в предсмертном хрипе. Но до этого было еще далеко. Пока что за окном моросил дождь, и где-то внизу, во дворе, солдаты ругались у котла с похлебкой, в которой плавали не то коренья, не то щепки — никто не мог сказать наверняка.


Французская армия, которой командовал Дюмурье, была странным и страшным зрелищем. Она состояла из остатков прежних королевских полков — тех самых «белых», которые еще помнили дисциплину и палку, — и из батальонов волонтеров, «синих», которые пришли в армию из мастерских, с полей, из лавок и с папертей. Волонтеры не умели ходить в ногу. Они не хотели учиться. Они выбирали своих офицеров голосованием, и если офицер им не нравился, они могли наставить на него ружье — не потому, что были злодеями, а потому, что не привыкли, чтобы кто-то стоял над ними с саблей и говорил «молчать». Они были плохо одеты, плохо накормлены, плохо вооружены. И они не доверяли своим командирам, потому что половина командиров еще недавно были дворянами, а дворяне, как известно, только и ждут момента, чтобы продать Республику австрийцам. В армии не хватало пороха, обуви, лошадей, пуговиц на мундирах и, самое главное, веры в то, что кто-то наверху знает, что делает. Снабжение рухнуло. Солдаты жили тем, что отбирали у крестьян, — и крестьяне, глядя на них, прятали хлеб и точили вилы.


Но самое страшное началось не тогда, когда пришел неприятель. Самое страшное началось тогда, когда по армии пополз слух.


Слух всегда рождается в темноте, между двумя солдатами, которые лежат в грязи и не могут уснуть. Один говорит другому: «Говорят, генерал — изменник». Второй отвечает: «Говорят, пруссаки уже завтра будут здесь». Третий слышит и передает дальше: «Говорят, нас предали». И к утру этот слух уже не имеет автора. Он живет сам, как чума, как крыса, которая бежит по лагерю, и от него нельзя отмахнуться, потому что он кажется правдой. А правда на войне не в приказах, которые никто не читает, а в том, что чувствуют ноги, когда земля под ними начинает дрожать от чужой кавалерии.


В ночь накануне одного из первых столкновений — того, которое потом назовут «пустяковой перестрелкой» и которое войдет в историю под высокопарным именем битвы при Вальми, — в лагере французов не спали. Шел дождь. Холодный, мелкий, осенний дождь, от которого не спасали ни шинели, ни палатки, ни водка. Люди сидели вокруг костров, которые не хотели гореть, и смотрели в огонь, как смотрят в глаза человеку, которого не понимают. Молодой волонтер из Парижа, сын столяра, по имени Луи, держал в руках ружье и не чувствовал его тяжести. Он думал о том, что дома осталась мать, которая не знает, что он жив, и что он сам не знает, жив ли он. Он не боялся смерти. Он боялся того, что смерть окажется бессмысленной. Он пришел воевать за Свободу, а попал в грязь, где Свобода пахла мокрой шерстью и кислой капустой.


Где-то в темноте раздался крик. Не «ура» и не «в атаку», а просто крик — высокий, животный, нечленораздельный. И этот крик покатился по лагерю, как камень, сорвавшийся с горы. Через секунду кричали уже сотни. «Измена!» — пронеслось по рядам. «Нас предали!» Кто-то бросил котел с похлебкой, и он покатился в грязь. Кто-то побежал — не туда, где был неприятель, а туда, где было темнее, где можно было спрятаться. И вот уже целые толпы людей, которые еще утром называли себя солдатами Республики, бежали, не разбирая дороги, бросая ружья, ранцы, пушки, — все, что мешало бежать.


Это была паника. Не та паника, о которой пишут в романах, где герой бледнеет и хватается за сердце. Это была паника массы, где каждый человек в отдельности, может быть, и не был трусом, но вместе они были стадом, которое неслось, сметая все на своем пути. Артиллеристы в спешке запрягали лошадей, чтобы успеть перебраться через реку, а лошади бились в оглоблях, храпели и не шли. Драгуны генеральского конвоя, которые должны были охранять штаб, вместо этого били бегущих саблями плашмя, чтобы хоть как-то их остановить, — но куда там. Люди бежали тридцать лье, тридцать лье по грязным дорогам, через деревни, где их принимали за разбойников, и кричали, что все пропало, что армия разбита, что Дюмурье — предатель. В лагере остались только раненые, которые не могли бежать, и мертвые, которых никто не хоронил.


К утру дождь прекратился, и над полем поднялся туман — густой, молочный, непроглядный. Тот самый туман, который потом будут описывать в учебниках, потому что он решил исход сражения. Французы и пруссаки стояли напротив, не видя друг друга, и с семи утра пушки начали бить вслепую. Двадцать тысяч ядер с французской стороны, еще больше — с прусской. Земля дрожала. Грохот стоял такой, что закладывало уши, и люди перестали слышать не только приказы, но и собственные мысли. Канонада длилась четыре часа. За это время можно было умереть сто раз, но умереть не от штыка в грудь, а от того, что в тебя случайно попало ядро, пущенное наугад, в белый туман, в никуда. Смерть на войне редко бывает героической. Чаще всего она просто глупа. Человек стоит, мокрый, голодный, и вдруг его нет — только красное пятно на траве и чей-то сапог, который катится в сторону.


К одиннадцати часам туман начал рассеиваться. И тогда герцог Брауншвейгский, главнокомандующий прусской армии, увидел то, чего не ожидал увидеть. Французы не бежали. Они стояли. Те самые «сброд», «сапожники» и «портные», о которых ему говорили эмигранты, стояли на холмах в боевом порядке, и их пушки смотрели в сторону пруссаков. Это было не геройство. Это было простое человеческое упрямство: когда бежать уже некуда и не имеет смысла, люди иногда остаются на месте. И этого оказалось достаточно. Прусская армия, которая прошла пол-Европы и не знала поражений, дрогнула. Ее солдаты тоже были измучены, голодны и больны дизентерией; они тоже не понимали, зачем им эта Франция и этот дождь. Герцог отдал приказ отступать. Так закончилась битва, в которой погибло около пятисот человек — ничтожно мало по меркам мировой истории, но достаточно, чтобы эта история повернула в сторону.


Дюмурье, узнав об этом, написал в Конвент письмо, в котором были слова о том, что «все поправлено» и что он «отвечает за безопасность Франции». Он не писал о том, что десять тысяч его солдат бежали от полутора тысяч прусских гусар, что паника была «необъяснимой» и что потеря составила меньше пятидесяти человек, но позор был такой, что его не смыть никакой победой. Он не писал о том, что в лагере пахло не порохом, а страхом, и что этот страх никуда не делся — он только затаился, как крыса, которая ждет, когда снова станет темно.


А в это время в Париже, в тот самый день, когда пушки замолчали, люди вышли на улицы и кричали: «Победа!» Они не знали, что победа была случайной. Они не знали, что их сыновья, братья и мужья бежали тридцать лье, бросив оружие. Они не знали, что история в тот день шла не по чьей-то воле, а сама, спотыкаясь, падая, поднимаясь, как пьяный человек, который все-таки дошел до дома. Они просто кричали. И в этом крике было больше правды, чем в любом донесении.


Потому что война — это не карта с линиями и не донесение с цифрами. Война — это когда человек, который никогда не держал в руках ружья, стоит в тумане и ждет, когда из этого тумана в него выстрелят. Война — это когда генерал наверху говорит «здесь мы их остановим», а внизу, в грязи, никто не знает, где это «здесь» и кого нужно останавливать. Война — это когда история движется не туда, куда ее направляют, а туда, куда ее толкает страх, голод и случай. И в тот самый год, когда Франция отрубила голову своему королю и объявила войну всей Европе, это стало ясно как никогда.


Впереди был 1793-й. Год, когда кровь польется рекой, когда Вандея запылает, когда гильотина будет работать без перерыва, а на границах Франции встанут армии всей Европы. Но в тот вечер, в лагере под Сент-Мену, никто об этом не думал. Люди просто сидели у костров, сушили мокрые шинели и ждали, что будет дальше. А дальше была война. Долгая, страшная, бессмысленная и великая война, в которой никто не знал, где кончается подвиг и начинается преступление, и где каждый новый день начинался с вопроса: «Кто мы? И зачем мы здесь?» Ответа не было. Был только дождь. И туман. И где-то вдалеке — грохот пушек, который то приближался, то удалялся, как пульс умирающего.


***


В Париже в тот самый час, когда под Вальми замолчали пушки и герцог Брауншвейгский отдал приказ отступать, никто не слышал звуков войны. Париж жил другим. Париж жил очередью.


Очередь начиналась затемно. Она вилась от дверей булочной на улице Сент-Антуан, заворачивала за угол, упиралась в стену, откатывалась назад и снова стояла, переминаясь с ноги на ногу, — длинная, зябкая, злая, — и люди в ней не разговаривали, потому что говорить было не о чем. Хлеб стоил три су за фунт, если он был. Но его не было. Не потому, что зерна не уродилось — урожай этого года был хорошим, — а потому, что крестьянин не хотел отдавать зерно за бумажки, которые каждый день дешевели, и прятал его в амбарах, и ждал, и смотрел, как голодает город. Город платил ему тем же: город стоял в очередях, город ругался, город искал виноватого. И находил.


В очереди стояла женщина с ребенком на руках. Ребенок не плакал. Он уже не плакал — он только смотрел перед собой мутными глазами и иногда открывал рот, как рыба, выброшенная на песок. Женщина держала его одной рукой, а другой прижимала к груди карточку — серый квадратик бумаги, по которому ей полагалось получить свою долю «хлеба равенства». Карточку выдали в секции. Секция знала ее имя, знала, что она вдова, знала, что ее муж ушел в армию и не вернулся. Секция знала все. Секция не знала только одного: где взять хлеб.


Рядом с ней стоял человек с пустым рукавом, подколотым к плечу. Он не был героем. Он потерял руку не при штурме Тюильри и не под Вальми — он потерял ее на мельнице, когда его зацепило приводным ремнем. Но пустой рукав в Париже осени этого года был пропуском: он давал право на сочувствие и на лишний кусок, если тот находился. Человек с пустым рукавом говорил громко, чтобы слышали все: «Я за Республику отдал руку. А вы мне говорите, что хлеба нет». Никто не спорил. Все знали, что он отдал руку не за Республику, а за хозяина мельницы. Но правда была не нужна. Нужен был хлеб.


К семи часам очередь дрогнула. Откуда-то из глубины, от самых дверей, прошел слух. Слух всегда идет снизу вверх, от тех, кто ближе к прилавку, к тем, кто стоит в хвосте. Слух был короткий: «Привезли». И сейчас же другой слух, злой, завистливый: «Не всем». И третий, самый страшный: «Говорят, пруссаки разбили наших». Никто не знал, откуда это. Никто не мог проверить. Но это уже не имело значения, потому что страх голода и страх измены сплелись в один узел, и узел этот затягивался на горле у всех одинаково.


В секции, которая заседала в бывшей церкви, было не лучше. Скамьи вынесли, алтарь снесли, на стене висела карта, на карте — флажки. Флажки двигались, но никто не знал, кто их двигает и почему. Председатель, худой человек в очках с треснувшим стеклом, читал вслух письмо из армии. Письмо было написано на другой день после Вальми, и в нем говорилось о победе, о том, что неприятель отступил, о том, что Республика спасена. Люди слушали и не верили. Слишком часто им читали письма о победах, после которых приходили письма о поражениях. Слишком часто им говорили «измена», и они шли искать изменников, и находили их — или не находили, но кого-нибудь все равно вешали, потому что надо же было кого-то повесить.


— А почему отступили? — спросил кто-то из угла. — Почему они отступили, а не мы?


Председатель поднял голову. Он хотел сказать что-то умное о стратегии, о тумане, о том, что прусская армия была измучена дизентерией и голодом. Но он посмотрел на лица и понял, что умное здесь не нужно. Здесь нужно было другое. И он сказал:


— Потому что Республика сильна.


Толпа загудела. Это было не объяснение, это было заклинание. И заклинание подействовало лучше объяснения. Люди вышли из секции с чувством, что они что-то поняли, хотя не поняли ничего. История шла мимо них, слепая и бессмысленная, как и под Вальми, но здесь, в Париже, она шла не через туман и пушки, а через очереди, через карточки, через доносы, через пустые рукава и мутные глаза детей.


А в двух кварталах от секции, на площади Революции, стояла гильотина. Она стояла уже месяц — с тех пор, как казнили короля, — и за это время ее лезвие успело опуститься столько раз, что палач сбился со счета и перестал записывать. Сентябрьские убийства в тюрьмах были еще свежи в памяти: тогда за несколько дней убили больше тысячи человек, и кровь на каменных полах тюрем Карм и Аббатства не отмылась до сих пор, несмотря на воду и щелок. Люди приходили на площадь, смотрели, как работает машина, и уходили. Это было уже не зрелище. Это была работа. Как очередь. Как карточка. Как пустой рукав.


К вечеру, когда стемнело и фонари на улицах — масляные, с чадящим фитилем — зажглись, не столько освещая, сколько отбрасывая тени, Париж наконец узнал новость. Газетчик на углу улицы Сент-Оноре развернул свежий номер и крикнул:


— Победа! Победа при Вальми! Дюмурье остановил пруссаков!


Никто не бросился покупать. Никто не закричал «ура». Несколько человек подошли, отдали монету, взяли газету и тут же свернули ее, чтобы завернуть в нее хлеб, если хлеб будет. Война была далеко. Война была где-то там, в тумане, в грязи, среди людей, которых здесь никто не знал и не увидит. А здесь, в Париже, была своя война. Она шла каждый день, с рассвета до темноты, и в ней не было ни побед, ни отступлений. В ней были только очереди, слухи и мертвые, которых хоронили в общих ямах, потому что на отдельные не хватало денег.


В тот вечер Мишле, который через много лет напишет об этом времени, скажет слова, которые в тот вечер никто не произнес, но которые висели в воздухе, как чад от фонарей: «…население городов упало духом». Оно становилось равнодушным к общественным делам. Оно устало. Оно хотело хлеба, а не свободы. И эта усталость была страшнее любой измены, потому что измену можно было найти и наказать, а усталость нельзя было ни найти, ни наказать. Она была везде. Она была в очереди. Она была в секции. Она была на площади, у подножия гильотины.


***


Зал Манежа был сараем, который пытались выдать за храм. Его перестроили и отделали заново — сорвали с крыши лишние стропила, вставили окна, сколотили амфитеатр, — но он все равно оставался сараем: длинным, душным, с плохим светом и эхом, которое подхватывало слова и швыряло их обратно, искажая до неузнаваемости. Здесь, на скамьях, поднимавшихся уступами, как на бойне, сидели семьсот сорок девять человек, которым предстояло решить, будет ли у Франции голова.


За окнами стояла та знакомая парижская осень, когда небо становится серым, как шинельное сукно, а воздух пахнет мокрой листвой и дымом. В зале пахло иначе: потом, опилками, чернилами и страхом. Страх был разлит во всем — в том, как депутаты оглядывались через плечо, в том, как сжимали перила галерей зрители, в том, как замолкали, когда кто-нибудь слишком громко произносил слово «измена».


Справа от председателя сидели жирондисты. Их было человек двести, и они считали себя хозяевами положения, потому что были умны, красноречивы и знали, как говорить о свободе так, чтобы это звучало красиво. Бриссо, Верньо, Петион, Ролан — имена, которые произносили с уважением в салонах и с надеждой в провинциальных клубах. Они хотели порядка. Они хотели, чтобы революция наконец остановилась и стала приличной, как хорошо сшитый сюртук. Они не понимали, что революция не умеет останавливаться, как не умеет остановиться камень, сорвавшийся с горы.


Слева, на самых верхних скамьях, сидели монтаньяры. Их называли так потому, что они забрались наверх, как на гору, — и с этой горы им было видно дальше, чем остальным, но и падать было больнее. Робеспьер, бледный, в очках, с тетрадкой на коленях, писал что-то непрерывно, не поднимая головы. Марат, закутанный в грязный платок, с воспаленными глазами, смотрел на зал так, будто видел в нем не людей, а заговор. Дантон, огромный, с лицом, изрытым оспой, с голосом, который заполнял зал до последнего угла, сидел, развалившись, и молчал — потому что знал: когда он заговорит, слушать будут все.


А между ними, в центре, сидели те, кого называли «болото», или «равнина». Пятьсот человек без убеждений, без вождей, без воли. Они голосовали так, как голосует большинство: за того, кто громче кричит, за того, кого страшнее ослушаться. В них не было ни героизма, ни подлости. В них была бездарность. Они пришли сюда, чтобы что-то решить, а оказалось, что решать нужно каждый день, каждый час, каждую минуту, и что от этого решения зависит не только чужая жизнь, но и своя собственная. Это была власть. И это была каторга.


Двадцать первое сентября. День, когда Конвент собрался впервые. Председатель, высокий человек с усталым лицом, поднялся и прочел декрет. Слова были простые и страшные: «Королевская власть во Франции упразднена». Никто не ахнул. Никто не заплакал. Только в галереях кто-то зааплодировал, и аплодисменты покатились по залу, как волна, но быстро стихли, потому что аплодировать было некому и нечему. Республика родилась не в муках, а в тишине. Она родилась так, как рождаются все великие вещи: буднично, почти незаметно, среди людей, которые думали о другом.


Но уже на следующий день в этом же зале началось то, что потом назовут борьбой партий. Жирондисты обвинили монтаньяров в стремлении к диктатуре. Монтаньяры обвинили жирондистов в измене. Слово «измена» стало самым употребительным словом в французском языке. Измена была везде: в неудачном голосовании, в слишком мягком декрете, в слишком резкой речи. Двадцать пятого сентября жирондисты прямо обвинили Робеспьера, Марата и Дантона в том, что они хотят установить триумвират и захватить власть. Робеспьер поднялся на трибуну. Он говорил тихо, почти шепотом, и зал притих, потому что тихий голос в этом гулком сарае был страшнее крика. Он сказал: «Меня обвиняют в диктатуре. Я отвечу вам: диктатура — это не власть одного человека. Это власть страха. И вы сами ее создаете».


Он был прав. Страх был единственной реальной властью в этом зале. Страх перед врагом, который стоял у границ. Страх перед врагом, который прятался внутри. Страх перед толпой, которая стояла на улице и ждала хлеба и крови. Депутаты боялись друг друга, боялись секций, боялись газетчиков, боялись собственных избирателей. И эта боязнь делала их жестокими. Жестокость была не характером, а рефлексом. Как у человека, который бьет в темноте, потому что ему кажется, что на него нападают.


К декабрю власть переехала в Тюильри — в бывший королевский дворец, в зал, где когда-то танцевали менуэты. Теперь здесь стояли скамьи, и на месте трона была трибуна. Это было символично и глупо одновременно. Революция заняла место короля, но села не на трон, а на скамью, и с этой скамьи ей было видно не больше, чем с прежнего места.


Одиннадцатого декабря в этот зал привели человека. Он был в сером сюртуке, без орденов, без парика, и его звали Луи Капет. Он стоял у барьера, а перед ним сидели те, кто еще год назад называл его «ваше величество». Теперь они называли его «обвиняемый». Председатель задал вопросы. Король отвечал спокойно, почти равнодушно, как человек, который устал бояться. Он сказал, что не считает себя виновным, что он всегда желал блага народу, что его кровь не прольется на Францию. Но в зале уже не слушали. В зале считали голоса. Жирондисты хотели сохранить ему жизнь — не из любви к королям, а из страха перед тем, что будет, если короля не станет. Монтаньяры хотели смерти — не из ненависти к человеку, а из ненависти к самому принципу королевской власти. «Болото» колебалось.


Голосование началось пятнадцатого января. Оно шло несколько дней. Поименный вызов. Каждый депутат поднимался на трибуну, и его голос — «смерть» или «изгнание» — падал в тишину, как камень в колодец. Три сотни семьдесят голосов за смерть. Триста тридцать четыре — против. Двадцать шесть — за отсрочку. И пять — воздержались, потому что не хватило духу даже на это. Разница была в тридцать три голоса. Тридцать три человека решили судьбу короля и, как оказалось потом, судьбу многих из тех, кто голосовал.


В галереях, когда объявили результат, раздался крик. Не «ура», а какой-то другой, странный, похожий на стон. Люди на улице уже знали. Они стояли у решеток, у фонарей, у дверей тюрем, и ждали. И когда на следующий день короля повезли на площадь Революции, они смотрели на него так, как смотрят на быка, которого ведут на бойню: без ненависти, без жалости, с тупым и жадным любопытством. Гильотина опустилась. Палач поднял голову. Кто-то крикнул «Да здравствует Республика!», но этот крик утонул в молчании, которое было страшнее любого крика.


А в зале Тюильри, где еще пахло страхом и потом, депутаты уже спорили о следующем декрете. О том, что делать с врагами Республики. О том, что делать с теми, кто голосовал против смерти. О том, что делать с теми, кто голосовал за смерть. История шла дальше, не останавливаясь, не оглядываясь, не давая никому передышки. В этом зале, среди усталых, испуганных, озлобленных людей, сидела та самая высшая власть, о которой потом напишут учебники. Она не была величественной. Она была злобной, крикливой, растерянной. Она боялась того, кого представляла. Она не знала, что делать дальше. И в этом незнании была вся трагедия 1792 года — года, когда Франция отрубила себе голову и обнаружила, что думать стало нечем.


***


Осенью в предгорьях восточных Пиреней, где днем было еще по-летнему тепло, а ночи уже становились ледяными, французская армия разваливалась тихо, без единого выстрела. Она разваливалась оттого, что люди уходили. Не бежали с поля боя — просто уходили. Собирали котомку, дожидались темноты и исчезали в горах, как вода уходит в песок.


В штабе, в Перпиньяне, в бывшем монастыре, где на стенах еще оставались следы фресок, а в кельях стояли походные кровати, генерал смотрел на бумаги и не понимал, что происходит. Одни бумаги говорили одно: армия насчитывает двадцать пять тысяч человек. Другие бумаги говорили другое: к началу сентября в строю осталось шестнадцать тысяч. С первого мая, если верить рапортам, дезертировали девять тысяч. Генерал перечитывал цифры, складывал их, вычитал, и получалось, что армия тает быстрее, чем тает снег в апреле. Он вызвал адъютанта и спросил, где эти девять тысяч. Адъютант пожал плечами. Он не знал. Никто не знал. Люди уходили не в Испанию, к неприятелю, а домой — в свои деревни, к своим полям, к своей жизни, которая была важнее Республики.


Они уходили не из трусости. Они уходили потому, что были голодны. Обмундирование, которое им выдали, было «плохим и очень плохим», а поставщики, по словам commissaire, проявили «еще больше небрежности и недобросовестности, чем в любом другом деле». Сапоги разваливались через неделю. Шинели промокали насквозь и не сохли. Хлеб, который привозили из тыла, был заплесневелым, а мясо — таким, что солдаты предпочитали варить из него суп и есть только бульон. В госпиталях было хуже. Госпитали были не местом исцеления, а местом, откуда не возвращаются. Тиф шел по казармам и по деревням, куда заходили солдаты, и уносил людей быстрее, чем испанские пули. В одной из деревушек на склоне, где стояла рота волонтеров, за две недели умерло сорок человек. Их похоронили в общей яме, за оградой, без имен. Никто не считал. Считать было некому.


Дезертирство было не бунтом. Это был тихий, упрямый отказ. Человек, который пришел в армию из деревни, не понимал, зачем ему умирать за Республику, о которой он слышал только то, что она отняла у церкви колокола и требует с него налоги. Он не читал газет. Он не знал, кто такой Бриссо и кто такой Робеспьер. Он знал только, что дома его ждут виноградники, которые нужно убирать, и что если он не уберет их, его семья умрет с голоду зимой. И он уходил. Не с проклятиями, не с вызовом — просто уходил, как уходит работник, которому не заплатили.


Офицеры пытались остановить это. Они ставили пикеты на дорогах, посылали патрули в горы. Но патрули сами состояли из таких же людей, и часто патруль возвращался не с пойманными дезертирами, а с известием, что патрульные дезертировали. В одном батальоне, стоявшем в предгорьях, солдаты побросали ружья и ушли всей ротой, оставив офицера одного. Офицер, молодой человек из обедневшей дворянской семьи, сел на камень и заплакал. Не от страха, а от бессилия. Он не знал, что делать с людьми, которые не хотят воевать, и не знал, что делать с собой, потому что ему было стыдно за то, что он остался.


К октябрю армия была уже не армией, а толпой, которая называла себя армией. В ней были старики и дети — «люди всякого роста и возраста», как писал современник, — потому что вербовщики брали всех, кто соглашался надеть мундир, лишь бы выполнить разнарядку. В ней были люди, которые не умели заряжать ружье, и люди, которые не хотели учиться. В ней были те, кто верил в Республику, и те, кто верил в короля, и те, кто не верил ни во что. И над всем этим стоял запах — запах немытых тел, гниющих ран, тифа и страха. Страх был не громким. Он был тихим, как шепот в темноте. Он был в том, как люди проверяли, на месте ли их сосед по палатке, и в том, как они отводили глаза, когда соседа не оказывалось.


Где-то далеко Дюмурье стоял под Вальми и смотрел в туман, а пруссаки отступали, и Париж кричал «победа». Здесь, на юге, не было ни тумана, ни победы. Были только горы, которые стояли молча, как стояли тысячи лет, и люди, которые уходили в эти горы, чтобы больше не вернуться. Война на юге не была сражением. Она была медленным, бессмысленным кровотечением, которое никто не мог остановить, потому что никто не знал, где рана. А рана была везде. В госпитале, где умирали от тифа. На дороге, где патруль встречал дезертиров и не задерживал их. В штабе, где генерал смотрел на цифры и не понимал, что они значат. И в деревне, где женщина ждала мужа, который ушел в армию и не вернулся, и не знала, что он не погиб, а просто ушел — в другую деревню, к другой женщине, или в горы, где его никто не найдет.


История шла здесь не через победы и поражения, а через пустоту. Через места, где должны были стоять люди, и не стояли. Через койки в госпиталях, которые освобождались быстрее, чем их успевали застелить. Через списки, в которых были имена, но не было людей. Эта война не была забыта потому, что о ней не писали газеты. Она была забыта потому, что о ней нечего было писать. В ней не было героев. В ней были только люди, которым все надоело, и горы, которые молчали.



Другие статьи в литературном дневнике: