А масоны?Исследователи отмечают, что масонские ложи предреволюционной Франции стали «обществами мысли» — пространствами, где дворяне и буржуа привыкали к независимым от государства и церкви дискуссиям, и идеи Просвещения циркулировали именно там. Историк Поль Рикер, который разработал взвешенный вариант герменевтической философии, формулирует осторожно: «Если не все масоны стали якобинцами, то большинство якобинцев все же были масонами» — хотя это статистика совпадения, а не доказательство организованной подготовки. При этом даже у масонства, по этим исследованиям, вклад в антиправительственное движение был не больше, чем у других клубов и салонов эпохи. Важная деталь: сам девиз «Свобода, равенство, братство» Великий восток Франции принял уже после революции, в 1792 году, взяв его у Республики, а не наоборот — хотя его часто называют «масонским наследием».
Зал клуба якобинцев: здесь когда-то молились монахи, потом хранили муку, потом печатали газеты… Несколько фонарей, подвешенных под высоким сводом, освещают помещение скупо и неровно: лица выхватываются из темноты, как из воды, — на секунду, на две, — и снова тонут. От этого люди кажутся не целыми, а собранными из кусков: вот нос, вот подбородок, вот сжатый кулак, вот открытый рот. В зале пахнет кожей, пылью и маслом, которое горит в лампах и чадит. Здесь всегда душно. Вентиляции нет никакой, и к десяти вечера воздух становится таким густым, что его можно резать ножом, и люди выходят на улицу с красными глазами, у них болит голова, и они говорят, что это от свободы. Стены увешаны. плакатами, гравюрами, трехцветными флагами, а за столом президента, в тени развернутых знамен Свободы, стоят бюсты — Вольтер, Руссо, Мирабо, Гельвеций — и смотрят на зал каменными глазами, в которых нет ни одобрения, ни осуждения. На трибуне висят цепи, которые якобинцы сняли с солдат Шатовье и повесили здесь, как реликвию, как напоминание о том, что свобода достается не даром. Цепи настоящие, тяжелые. И когда кто-нибудь из ораторов слишком сильно ударяет кулаком по трибуне, они позвякивают. Ораторская трибуна стоит в центре, как алтарь. На ней лежит красный колпак. Каждый, кто всходит на трибуну, надевает его — и снимает, когда сходит. Таков ритуал. Колпак — символ свободы, и его надевают так, как надевают корону, — с той разницей, что корону надевают, чтобы властвовать, а колпак, чтобы говорить. В зале сидят ремесленники и рабочие — их становится все больше с каждым месяцем, потому что двери клуба открыты и для тех, кто не может заплатить высокий членский взнос. Сидят адвокаты и врачи, учителя и священники, которые присягнули Республике и теперь искали в клубе то, чего не находили в церкви. Сидят люди в поношенных сюртуках и люди в новых, но у всех одинаковые лица — лица людей, которые боятся опоздать. Опоздать на голосование. Опоздать с доносом. Опоздать с криком «измена». Здесь время течет не по часам, а по речам, и речь может длиться час, а может — минуту, и от этой минуты зависит, кого завтра назовут врагом. Этьен Лемер сидит на верхней скамье, у самой стены, и записывает. Мари сидит рядом и смотрит. Она всегда смотрит на лица и говорит, что по лицам можно узнать больше, чем по газетам, потому что газеты врут, а лица врут только тогда, когда их хозяева хотят, чтобы им поверили. На трибуне стоит человек по имени Дюфур, плантатор из Санто-Доминго. Он приходит сюда третий раз за неделю, и каждый раз говорит одно и то же, и каждый раз его не слушают. Он говорит о восстании рабов, о сожженных плантациях, о том, что свобода, которую провозгласили в Париже, не дошла до колоний, и что рабы взяли ее сами, и что это страшно. Он говорит тихо, потому что не умеет кричать, а в этом зале тихих не слышат. Его слова падают в гул, как камни в воду, и исчезают. — Граждане, — говорит он, и голос его дрожит. — Вы говорите о правах человека. А в Санто-Доминго человек — это собственность. Вы говорите о свободе. А там люди умирают за нее, потому что вы не дали им ее вовремя. Кто-то в задних рядах кричит: — Довольно! Мы здесь не о колониях! И зал гудит. Гул поднимается к сводам, ударяется о каменный потолок и возвращается, и в этом гуле тонут и слова Дюфура, и его лицо, и его правда. Он сходит с трибуны, снимает красный колпак и вешает его на гвоздь. Колпак висит криво, как висят в этом зале все символы. На трибуну поднимается Максимилиан Робеспьер. Он всегда делает это медленно. Он не спешит, потому что знает: зал будет ждать. Он в поношенном сюртуке, с гладко выбритым лицом и волосами, напудренными так тщательно, что кажется не человеком, а статуей. Он говорит негромко. В этом зале, где все кричат, тихий голос страшнее крика. Он говорит о добродетели. Он говорит о том, что добродетель — это не слово, а действие, и что тот, кто не с народом, тот против народа. Он говорит долго, и зал слушает, и в галереях женщины плачут, и кто-то кричит «браво», и топот ног сотрясает пол. Этьен записывает и думает: он не говорит ничего нового. Он говорит то, что они уже чувствуют. И от этого его слова становятся законом. После Робеспьера выходит Жорж Дантон. Он идет на трибуну так, словно она принадлежит ему по праву, — не спрашивая разрешения и не глядя под ноги. Он огромен. Как бывают огромны люди, которых природа лепила без меры и без жалости. Дантон говорит об опасности, о врагах, о том, что нужно бить первыми, и его слова звучат как удары молота. Он ругается, как портовый грузчик, и зал ревет от восторга, потому что в его ругани есть то, чего нет в словах Робеспьера: ярость, которая не стыдится себя. Дантон страшен. Но он страшен честно. Он не притворяется добродетельным. Он притворяется только сильным. Жак-Пьер Бриссо поднимается на трибуну не так, как Дантон, — без наглости, без уверенности, почти извиняясь. Он худ, бледен, с высоким лбом и длинными волосами, которые падают на воротник, и в его лице есть что-то от школьного учителя. Он говорит долго. Он всегда говорит долго, потому что считает, что истина требует полноты, а полнота требует времени. Он приводит факты, цифры, примеры из истории Англии и Америки. Он говорит о торговле, о финансах, о необходимости порядка. Он говорит о войне, которую нужно объявить монархиям, чтобы революция не задохнулась в собственных объятиях. Он говорит о рабстве в колониях и о том, что негров нужно освободить, но постепенно, и не ценой крови белых. Он говорит обо всем сразу, потому что ему кажется, что если он не скажет всего, то не скажет ничего. Жан-Поль Марат не пришел. Марат редко приходит. Он сейчас сидит в подвале, где печатают «Друга народа», и пишет, что все предатели, и его газету читают вслух в секциях, потому что она кричит то, что люди хотят кричать сами. Но здесь, в клубе, о нем говорят шепотом. Его боятся. Его боятся даже те, кто с ним соглашается. Перерыв между речами. Люди выходят во двор, курят, пьют воду из ведра и ругаются из-за места. Во дворе холодно, и звезды висят над монастырской стеной, и кто-то говорит, что пруссаки опять идут, а кто-то говорил, что нет, они не идут, а кто-то говорит, что идут не пруссаки, а изменники, и что надо обыскивать дома. Этьен стоит у стены и слушает. Мари стоит рядом и молчит. Она просто смотрит на людей, и в ее взгляде есть что-то, чего Этьен не может понять, — то ли жалость, то ли презрение. — Ты слышал Дюфура? — спрашивает она. — Да. — Он говорит правду. — Я знаю. — И что ты будешь делать? — Писать. — О чем? — О том, что здесь говорят о свободе, а за океаном держат людей в цепях. О том, что плантатор сказал правду, а его никто не слушал. О том, что мы кричим «измена» на тех, кто не согласен, и не замечаем, что изменяем сами себе. Мари качает головой. — Это не прочтут. — Знаю. — И ты все равно напишешь? — Да. Они возвращаются в зал. Голосование уже началось. Голосуют за петицию, в которой требуют «принять меры против врагов внутренних и внешних». Слово «подозрительные» стоит в петиции трижды. Голосуют вставанием. Сначала поднимаются передние ряды, потом средние, потом задние. Поднимаются почти все. Этьен тоже встает. Он не хочет вставать. Но встает, потому что не встать страшно. Страх превращается в ярость, ярость превращается в закон, и закон превращается в гильотину. На улице идет дождь. Мелкий, осенний, парижский дождь, который не кончается и не начинается, а просто идет, как идет время. Этьен и Мари стоят под аркой и смотрят, как люди расходятся по переулкам, унося с собой слова, которые они слышали, и страх, который они принесли, и ярость, которую они получили взамен. Где-то в темноте кто-то кричит: «Да здравствует Республика!» И никто не отвечает. Только дождь идет, и цепи на стене в зале якобинцев тихо позвякивают, когда ветер залетает в открытую дверь. © Copyright: Элен Де Труа, 2026.
Другие статьи в литературном дневнике:
|