Том II, глава 7Глава седьмая. Дубенка
Тадеуш Костюшко стоял на правом фланге, у батареи, и смотрел в подзорную трубу. Ему было сорок шесть лет. Он был невысок, худ, с лицом, которое не запоминалось, и с глазами, которые запоминались навсегда, — серыми, спокойными, с той неподвижностью, которая бывает у людей, привыкших смотреть на то, чего нельзя изменить. Он строил укрепления в Америке, под Вест-Пойнтом, и Джордж Вашингтон говорил ему спасибо. Теперь он строил их здесь, в Польше, и был только Каховский — там, за болотом, с двадцатью пятью тысячами и ста восемью пушками. Рядом с ним стоял молодой поручик. Его мундир был сшит по новому образцу: темно-синий, с красным воротником и обшлагами, отделанными серебряным галуном. Это была та самая «польская куртка», которая пришла на смену старым длинным кафтанам и которую в армии Речи Посполитой носили и в пехоте, и в кавалерии. На голове у него была конфедератка — четырехугольная шапка с суконным верхом. Мундир был еще новый, не обтрепанный походом, и сидел на поручике чуть мешковато, как сидит вещь, которую еще не успели разносить. — Пан генерал, — сказал поручик. — Они не пойдут через болото. Это невозможно. Костюшко опустил трубу. — Пойдут, — сказал он. — Это же русские. Они всегда идут там, где невозможно. Поручик был молод, и в его глазах еще горел тот огонь, который Костюшко видел у многих и который сам давно потерял. Поручик верил в конституцию третьего мая. Принятую Четырехлетним сеймом Речи Посполитой первую конституцию в Европе и вторую в мире после американской. Он читал ее вслух в своем имении, и крестьяне плакали, и он плакал, и это было лучшее утро его жизни. Теперь он стоял здесь, и конституция была далеко, в Варшаве, а здесь были только пушки и болото. — Они думают, что мы сброд, — сказал поручик. — Они думают, что мы не умеем воевать. — Они правы, — сказал Костюшко. — Мы умеем только умирать. Он сказал это без горечи. Он сказал это как человек, который знает цену словам. А за болотом, на холме, где стояла русская батарея, Михаил Васильевич Каховский пил чай. Ему было пятьдесят лет, он был генерал-аншеф, и он не любил спешить. Он был из тех командиров, которые сначала смотрят, потом думают, а уж затем делают. Он смотрел на польские шанцы в подзорную трубу и видел то, что хотел видеть: слабые фланги. Правый фланг поляков прикрывал только лес, и в этом лесу не было ни засек, ни волчьих ям, ни даже часовых — потому что поляки считали лес непроходимым. Каховский знал, что лес проходим. Лес всегда проходим, если у тебя есть егеря, которые выросли в лесу. Рядом с ним стоял полковник Палембах, командир елизаветградских конных егерей. Ему было тридцать восемь, он был красив той красотой, которая кажется неуместной на войне: тонкие черты, светлые волосы, глаза, в которых было больше любопытства, чем страха. Он был из тех людей, которые верят, что война — это приключение, и что смерть случается с другими. — Ваше превосходительство, — сказал Палембах, — дозвольте мне взять правый фланг. Мы пройдем через лес и ударим им в спину. Каховский посмотрел на него. Он знал этот тип людей. Он сам был таким тридцать лет назад. — Возьмите два батальона егерей и три полка казаков, — сказал он. — И помните: лес не крепость. В лесу убивают неожиданно, по-тихому. Палембах улыбнулся. — В лесу убивают по-тихому, — повторил он. — Я запомню. В три часа пополудни русские пошли в атаку. Первыми двинулись три колонны — тяжелые, густые, с барабанами и знаменами. Они вышли из-за холма и пошли вниз, к болоту, и польская артиллерия ударила по ним сразу, всей батареей, и первые ряды смешались, и люди упали в грязь, и знамена наклонились, но колонны не остановились. Они шли, потому что сзади были другие, и потому что остановиться было страшнее, чем идти. Костюшко смотрел с батареи и считал. Он считал выстрелы, считал минуты, считал, сколько еще продержатся шанцы. Он знал, что двадцать четыре орудия против ста восьми — это не артиллерия, это жест. Он знал, что его артиллерия разбросана, и что русские уже подавляют ее, батарея за батареей, и что через час у него не останется пушек. Он знал это, и он все равно стоял, потому что стоять было единственное, что он умел. К пяти часам левое крыло поляков было сломлено. Гренадеры Милашевича нашли брод через болото — там, где никто не искал, — и вышли к шанцам с той стороны, откуда их не ждали. Они взяли три шанца, и в этих шанцах началась резня, которую потом никто не описал, потому что описывать было некому. Фанагорийцы взяли все укрепления левого фланга. Поляки побежали, и бежали они не к лесу, а в лес, потому что лес был единственным укрытием, что у них осталось. А Палембах шел через лес на правом фланге. Он вел своих егерей, и лес был тихий, и в этой тишине было что-то, что ему не нравилось. Он не мог понять, что именно. Может быть, птицы. Птицы не пели. Может быть, потому что в лесу птицы не поют, когда в нем люди. Он шел и думал о том, что сейчас ударит в спину полякам, и они побегут, и он будет героем, и Каховский напишет о нем в рапорте, и императрица прочитает. Польская конница, которую он не увидел в лесу, ударила из-за деревьев, и удар был неожиданным, и елизаветградские егеря смешались. Палембах закричал, чтобы они держались, и в этот момент пуля — польская, русская, чья угодно — попала ему в грудь. Он упал с коня, и его лицо было удивленным, потому что он не верил, что это случилось с ним. Он был красив даже мертвым. Это было единственное, что смерть ему оставила. Конница Велевейского опрокинула егерей, и они побежали, и в этом бегстве не было ничего постыдного, потому что бежали все. Но потом подошли харьковские легко-конные эскадроны, и русские снова двинулись вперед, и на этот раз они не остановились. Они взяли шанцы, взяли лагерь, и к ночи все было кончено. Костюшко стоял на опушке леса, и смотрел, как его люди выходят из боя. Они шли медленно, потому что были измучены, и в этом медленном отступлении было больше достоинства, чем в любой победе. Он приказал отходить через лес, и лес принял их, и в лесу было тихо, и в этой тишине было спасение. Поручик шел рядом с ним и молчал. Он был ранен в руку, и рука висела, как чужая, но он не замечал. Он думал о том, что они проиграли, и что проиграли не потому, что были слабее, а потому, что их было меньше. Он думал о том, что если бы Понятовский прислал подкрепление, если бы король не капитулировал, если бы... Он знал, что все эти «если» — это слова, которые ничего не значат. Он знал, что история не спрашивает, кто прав. Она спрашивает, кто сильнее. И ответ был дан. Костюшко остановился на опушке и посмотрел назад. Там, за лесом, горели шанцы, и русские уже тушили их, потому что им нужны были шанцы, а не огонь. Он смотрел на это и думал о том, что он сделал все, что мог. Он выбрал позицию, он построил укрепления, он держал людей пять часов. Он проиграл, потому что двадцать пять тысяч всегда побьют пять тысяч, и никакое мужество этого не изменит. — Пан генерал, — сказал поручик. — Что же теперь будет? Костюшко повернулся к нему. В его глазах не было ни отчаяния, ни гнева. — Теперь мы будем отступать, — сказал он. — И будем ждать. История не кончается под Дубенкой. Он сказал это, и сам не поверил. Он знал, что история кончается везде, где люди умирают за то, во что верят, и что Дубенка — это не конец, а одна из многих точек, в которых Польша теряла свою землю. Но он также знал, что если он скажет это вслух, то поручик сломается, а поручик был нужен ему завтра. А Каховский стоял на взятом шанце и смотрел на запад. Дорога на Люблин была открыта. Дорога на Варшаву была открыта. Он выиграл битву, которая ничего не решала, потому что война уже была решена — не здесь, а в Варшаве, где король подписывал капитуляцию, и в Петербурге, где Екатерина подписывала раздел Польши. Он выиграл битву, которая была нужна только для рапорта, и в рапорте он напишет о пятистах убитых и о взятых пушках. Он не напишет о Палембахе, потому что Палембах был храбр, но храбрость не спасает от пули. Он не напишет о болоте, в котором утонули люди, потому что болото — это не героизм, это география. Он выиграл. И это было все, что можно сказать о Дубенке. Победа, которая пахла грязью и дымом, и в которой не было ни славы, ни радости. Только люди, которые умирали за то, во что верили, и люди, которые убивали за то, во что не верили. И история, которая шла дальше, не разбирая дороги. Михаил Каховский не стал преследовать Костюшко по лесам. Это было бы мелодраматично и бессмысленно. Он приказал пехоте и артиллерии стягиваться к Пулавам, и армия потянулась туда по размокшим дорогам, оставляя за собой обозы, отставших и тихую, привычную ругань квартирьеров. Дорога на Варшаву была открыта, как открыта дверь в доме, хозяин которого уже согласился сдать его без боя. В августе русские войска вошли в Варшаву. Это не был триумфальный марш. Это был ввод войск в город, который уже перестал быть столицей непокорного королевства и еще не стал частью чужой империи. Жители смотрели на них из-за занавесок. Кто-то крестился. Кто-то плевал. Кто-то, как всегда, думал о том, подешевеет ли хлеб. Каховский стоял на Гнойна-Гуре смотрел на город. Он не испытывал ни торжества, ни презрения. Он испытывал то, что испытывает человек, который доделал работу. Король уже подписал капитуляцию, конституция была отменена, и война, которая началась с грохота пушек, кончилась тишиной. Он отдал приказ, и армия стала устраиваться на постой. Где-то в городе, в театре, все еще играли пьесу о любви. Где-то в костеле ксендз говорил проповедь о смирении. А на улицах стояли русские патрули, и их сапоги были в польской грязи, и эта грязь была единственным, что осталось от Польши. *** Корчма пана Зарембы стояла на углу Краковского предместья, и в ней пахло так, как пахнет во всех корчмах мира, — капустой, пивом, луком и жареным мясом. Пан Заремба был поляк, но он был прежде всего трактирщик, а трактирщик — это человек, который не спрашивает, кто ты и зачем пришел, а спрашивает только, чем тебя кормить. В тот вечер он кормил русских офицеров, и делал это с той сосредоточенностью, с какой делают работу, которая тебе не нравится, но которую ты не можешь не сделать. Стол был длинный, дубовый, сколоченный из досок, которые когда-то были корабельной обшивкой. На столе стояли бутылки — водка, которую принесли с собой, и пиво, которое дал Заремба, — и тарелки с жареной колбасой, с капустой, с хлебом, который был черствый, но его было много. Свечи горели неровно, и их пламя колебалось от сквозняка, который шел от двери, и тени на стенах двигались, как живые. Офицеров было семеро. Они сидели не по чину, а как сели, и в этом «как сели» уже было что-то от того, что бывает после боя, когда субординация становится не важна, потому что все устали. Полковник Петр Иванович Снегирев сидел во главе стола. Ему было пятьдесят два года, и он был из тех людей, которые начали службу солдатами и дослужились до полковников, потому что умели воевать и не умели ничего другого. У него было лицо, изрытое оспой, и один глаз, который видел хуже другого, и он носил мундир не потому, что он ему шел, а потому, что мундир был его кожей. Мундир был темно-зеленый, с красным воротником и обшлагами, и с золотистыми пуговицами. На груди у него был Георгий — за Измаил, — и он носил его так, как носят вещь, которая стоит больше, чем все остальное. — Господа, — сказал он, поднимая чарку с водкой. — За государыню Екатерину Алексеевну! Все подняли. Выпили. Снегирев поставил чарку и сказал: — И за тех, кто не дожил. Это была не то чтобы молитва. Это была привычка. Он всегда пил за мертвых, потому что мертвые не могли выпить за него. Рядом с ним сидел поручик Алексей Милашевский. Ему было двадцать три года, и он приехал в армию из Петербурга, где служил в гвардии, и где форма была красивее, а служба легче. Его мундир был того же цвета, но с серебряными пуговицами, и на нем был серебряный офицерский знак — горжет — в виде полумесяца, который он надел в этот раз и который ему мешал, поэтому он все время трогал его рукой. Он был красив той красотой, которая бывает у людей, которые еще не знают, что они смертны. Он приехал в Польшу, чтобы увидеть войну, и он ее увидел, и теперь он сидел за столом и пил со всеми, и в его глазах было что-то, чего там не было месяц назад. — Петр Иванович, — сказал он, — а правда, что поляки под Дубенкой дрались, как львы? Снегирев посмотрел на него. Он не улыбнулся. Он вообще редко улыбался. — Правда, — сказал он. — Они дрались, как люди, которым нечего терять. А это хуже, чем львы. Лев дерется, потому что хищник. А человек, которому нечего терять, дерется, потому что ему все равно. Он выпил пива. Потом сказал: — Я видел, как их конница шла на наши пушки. Они знали, что мы их перебьем. Однако они шли. Я не знаю, зачем. Может быть, за конституцию. Может быть, за короля. Может быть, просто потому, что им сказали идти. Но они шли. Милашевский молчал. Он думал о том, что он бы так не смог. Он бы не пошел на пушки. Он бы нашел причину не идти. И от этой мысли ему стало стыдно, и он тоже выпил еще. Слева от него сидел капитан Карл Иванович Мейер, артиллерист, из балтийских немцев. Ему было сорок лет, он был аккуратен, как часы, и его мундир был чище, чем у всех остальных, потому что он чистил его каждое утро, даже в походе. Он был не русский и не немец. Он был человек, который служит там, где платят, и делает это хорошо, потому что делать что-то хорошо — это единственное, что он умел. Он слушал Снегирева и молчал, потому что артиллерист не спорит с пехотой. Но когда тот закончил, он сказал: — Я стоял на батарее, когда их конница пошла. Я видел их лица. Они были не злые. Они были испуганные. Они шли, потому что не могли остановиться. Это самое страшное, что я видел на войне. Страх, который ведет на смерть. Снегирев посмотрел на него. Он уважал Мейера, потому что тот не врал. — Ты прав, — сказал он. — Страх тоже делает людей храбрыми. Потому что когда человеку страшно, он думает, что если он побежит, то будет еще страшнее. И он идет вперед. И умирает. И это называется подвигом. Он сказал это без горечи. Он сказал это как человек, который знает, что подвиг — это слово, придуманное теми, кто не был там, где бывают подвиги. За столом сидел и ротмистр Николай Апухтин, гусар. Ему было тридцать, и он был красив той мужественностью, которая бывает у людей, которые знают, что они мужественны, и им это не мешает. Его доломан был красный, с золотыми шнурами, и ментик — тоже красный, отороченный мехом. Он пил больше всех и говорил громче всех, и в его рассказах поляки всегда бежали, а гусары всегда их преследовали, а Снегирев слушал его и молчал, потому что знал, что Апухтин врет, но не хотел его останавливать, потому что тот врал из желания, чтобы все было красиво. — А я вам скажу, господа, — говорил Апухтин, размахивая руками, — поляки это не солдаты. Они, как бабы. Они дерутся, пока им весело. А как только становится скучно — они бегут. Я видел под Дубенкой, как их эскадрон... — Ты был под Дубенкой? — спросил Снегирев, не поднимая глаз. — Был, — сказал Апухтин, и на секунду запнулся. — Ну, не совсем под Дубенкой. Я был... в резерве. Снегирев ничего не сказал. Он просто посмотрел на Апухтина, и Апухтин замолчал. В углу стола сидел сотник Емельян Кузьмич Чернозуб, казак, и он не пил водку. Он пил пиво, потому что водка была для него слишком крепка, и он говорил мало, потому что привык слушать. На нем был жупан с потертыми локтями, и папаха лежала рядом на скамье, и в нее был засунут кисет. Он был не офицер в том смысле, в каком были остальные. Он был казак, и казаки не были регулярной армией, и офицеры регулярной армии смотрели на них свысока. Но Чернозуб был на войне дольше, чем все они вместе, и он это знал, и это знание давало ему спокойствие, которое не дает ни одна академия. — А ты что скажешь, Кузьмич? — спросил его Снегирев. — Ты ведь тоже там был, в лесу. Чернозуб поставил кружку и вытер усы. — А что сказать, — проговорил он медленно, с той казацкой манерой, которая не спешит. — Поляк он не баба. Поляк он человек, который свою землю защищает. А когда человек защищает свою землю, он дерется, пока есть чем. А когда он берет чужую, он дерется, пока есть охота. Вот и вся разница. Снегирев кивнул. Он не спорил. Он знал, что Чернозуб прав. Милашевский слушал и думал о том, что он не понимает. Он не понимал, зачем поляки дрались, если все равно проиграли. Он не понимал, зачем он сам здесь, в этой корчме, с этими людьми, которые говорят о войне так, как говорят о погоде. Он приехал сюда, чтобы защитить что-то. Но что? Он не мог ответить. Он не мог сказать, что он защищает Польшу от революции, потому что в Польше не было революции. Он не мог сказать, что он защищает конституцию, потому что конституцию отменили. Он не мог сказать, что он защищает короля, потому что король сам сдался. Он не мог сказать, что он защищает Россию, потому что Россия была далеко, и ее никто не трогал. — Петр Иванович, — сказал он. — А зачем мы воюем? Снегирев посмотрел на него. В его глазах не было ни насмешки, ни жалости. — Ты хочешь знать, зачем мы здесь? — спросил он. — Хочу. Снегирев налил себе еще. Он пил медленно, как пьют люди, которые знают, что завтра будет то же, что сегодня. — Мы здесь потому, что нам сказали идти сюда, — сказал он. — Потому что государыня так решила. Потому что Польша должна быть нашей. Потому что если она не будет нашей, то она будет чьей-то еще. А чья-то еще — это опаснее, чем наша. Вот и все. Нет никакой великой цели. Есть приказ. И есть земля. И есть люди, которые умирают за то, чтобы эта земля была нашей, а не чьей-то еще. И это все. А если ты хочешь найти в этом смысл, то ты его не найдешь. Смысл это для попов. А для солдата есть приказ и есть товарищи. И этого достаточно. И это знали наши отцы, и это знали наши деды. А наши предки, наверное, были не глупее нас. Пан Заремба принес еще пива. Он поставил его на стол и сказал по-польски, тихо, ни к кому не обращаясь: — Все это кончится. Рано или поздно. Все это кончится. Никто из офицеров не понял. Но Чернозуб, который понимал по-польски, посмотрел на него и кивнул. Он не сказал ничего. Он просто поднял кружку и выпил за пана Зарембу, и в этом было больше понимания, чем во всех разговорах, которые велись за столом. © Copyright: Элен Де Труа, 2026.
Другие статьи в литературном дневнике:
|