Том II, глава 8Глава восьмая. Вандея
Весной 1793 года Французская республика, едва успев родиться, уже воевала со всей Европой. Ей нужны были солдаты. Конвент объявил набор в триста тысяч человек, и в Париже это казалось простым делом: есть Республика, есть ее граждане, есть долг. В Париже вообще многое казалось простым. Но в западных департаментах, среди полей и рощ, где крестьянин знал одно: земля кормит, Церковь крестит, король — далеко, а Республика — еще дальше и непонятнее, — этот декрет прозвучал не как закон, а как приказ идти умирать за людей, которых здесь никто не видел и не хотел видеть. К этому прибавилось другое: Республика отняла у Церкви ее землю, потребовала от священников присяги, которой многие не могли дать, и тем самым коснулась того, что в крестьянской жизни было глубже политики — веры, похорон, колыбельных, всего того, что не переводят на язык декретов. И тогда поднялась Вандея. Не сразу, не в один день, но с той неотвратимостью, с какой поднимается вода в половодье. Десятого марта в Вандее и соседних землях вспыхнули беспорядки, и вскоре уже не отдельные деревни, а целые области — Бретань, Анжу, Пуату — были охвачены огнем. Во главе встали люди, которых трудно было бы собрать в одну комнату без того, чтобы они перессорились: каретник Кателино, лесничий Стоффле, дворяне Шаретт, Ларошжаклен, д'Эльбе, Боншан… Одни были из «низов», другие — из тех, кого революция лишила и титула, и смысла жизни; но всех их соединило одно — земля, на которой они родились, и вера, которую у них пытались отнять. Армия, которую они собрали, называлась Католической и королевской, и в ней было до сорока тысяч человек, но сила ее была не в числе, а в том, что каждый знал свою изгородь, свою тропу, свой брод. Это была война особого рода — та, которую позже назовут малой войной, войной засад и теней, и Вандея стала ее первым великим образцом. Вандейцы не строились в правильные линии, не блистали мундирами и не умели красиво умирать по уставу. Они умели другое: исчезать в бокаже — этой густой сети живых изгородей, перелесков и узких дорог, — заманивать «синие мундиры» в теснины, где из-за кустов и плетней можно было расстреливать их почти в упор, и уходить прежде, чем регулярная армия успевала понять, что перед ней был не фронт, а только что закрывшаяся дверь. Для республиканцев это было не войной, а разбоем; для крестьян — единственным способом драться против мира, который пришел к ним с ружьями и пушками. Поначалу успех был на стороне восставших. В мае и июне они разбили республиканские части и овладели Брессюиром, Туаром, Фонтене, Анже, Сомюром. Города сдавались, республиканские гарнизоны отступали, и казалось, что еще немного — и Вандея пойдёт на Париж. Но под Нантом восставшие потерпели неудачу. Это была первая трещина в том, что казалось монолитом. Ибо крестьянская армия сильна, пока защищает свою землю; когда она уходит за ее пределы, она начинает слабеть, как слабеет река, покинувшая свои берега. Республика, между тем, прислала в Вандею не просто солдат, а людей, которые умели воевать по-новому. Клебер и Марсо — имена, которые в Париже произносили с надеждой, а в Вандее с ненавистью — принялись за дело с той холодной методичностью, какой не было у повстанцев. И семнадцатого октября при Шоле Католическая и королевская армия была разгромлена. Ее остатки, вместе с женщинами, детьми, стариками, беженцами — всего до восьмидесяти тысяч человек — переправились через Луару и двинулись на север, в Нормандию, в надежде на помощь англичан и на новое восстание. Это был уже не поход, а исход; не армия, а народ, идущий за армией, потому что дома у него уже не было. Они не взяли Гранвиль. Они повернули назад — и здесь, на обратном пути, в декабрьских сражениях при Ле-Мане и Савене, были разгромлены и почти полностью истреблены. Савене стал не битвой, а могилой. Республиканцы расстреливали пленных, добивали раненых; некоторые историки говорят, что после Савене Вандея как военная сила перестала существовать. Но Вандея не перестала существовать как земля, как память, как рана. И тогда Республика, испуганная и разъяренная, сделала то, что делает всякая власть, когда не может победить стихию: она решила уничтожить саму землю, на которой эта стихия родилась. В январе 1794 года генерал Тюрро получил от Конвента и Комитета общественного спасения фактически carte blanche — право на истребление. Он разделил свои войска на две армии, по двенадцать колонн в каждой, и эти колонны должны были двигаться навстречу друг другу с запада и востока, сжигая все на своем пути. Их назвали «адскими колоннами», и название оказалось точным: с января по май они жгли дома и посевы, грабили и убивали — и все это «во имя Республики». Тюрро писал: «Мое намерение — все сжечь и сохранить только те пункты, которые необходимы для наших стоянок». Он просил у Парижа разрешения истребить и женщин, и детей, и Париж, далекий от театра военных действий, ответил ему, что меры «представляются хорошими и чистыми». Но самое страшное творилось не только в деревнях. В Нанте, где свирепствовал член Конвента Каррье, около десяти тысяч человек, многие из которых никогда не держали оружия, были казнены — одни под ножом гильотины, другие в Луаре, где людей сажали в большие лодки и пускали на дно посередине реки. Супругов топили попарно, беременных женщин связывали лицом к лицу с дряхлыми стариками, священников — с юными девушками, и Каррье называл это «республиканскими свадьбами», любуясь зрелищем с изящного суденышка. Историки до сих пор спорят о цифрах: одни называют сто двадцать тысяч жертв, другие — шестьсот тысяч. Но никакая цифра не вмещает того, что здесь произошло, потому что речь шла не о сражении, а о том, что один мир решил, будто другого мира не должно быть вовсе. И все же Вандея не умерла. Когда британский флот высадил в Бретани отряд роялистов-эмигрантов Киберонской экспедиции, это снова зажгло огонь в западных департаментах. Но Республика к тому времени уже нашла генерала, который умел воевать с Вандеей не только огнем, но и терпением. Гош — молодой, больной, гениальный — понял то, чего не понимали ни Тюрро, ни Каррье: что эту войну нельзя выиграть одними колоннами, что нужно отделить вождя от крестьянина, усталость от веры, и что иногда прощение действует сильнее гильотины. Постепенно он подавил последние очаги; Шаретт и Стоффле были взяты и расстреляны. Вандея затихла — не потому, что была побеждена, а потому, что была обескровлена. В этой войне не было ни правых, ни виноватых в том простом смысле, в каком люди обычно ищут виноватых. Была Республика, которая несла свободу и равенство — и одновременно несла на штыках новый порядок, не желавший считаться с тем, что в сердце крестьянина живет не только гражданин, но и христианин, не только подданный, но и человек своей земли. Была Вандея, которая защищала веру и обычай — и одновременно защищала мир, в котором король был помазанником Божьим, а священник — единственным грамотным человеком на десять деревень. Были вожди из дворян, использовавшие крестьянский гнев для чужих целей, и были крестьяне, шедшие за этими вождями потому, что некому было идти за ними. И была жестокость — с обеих сторон, но особенно с той, у которой была власть и бюрократия, потому что власть делает жестокость системной, а бюрократия — безличной. В этой войне действовали не полководцы и не декреты, а какая-то слепая, но могучая сила, которую нельзя ни остановить приказом, ни объяснить разумом: дух народа, его память, его упрямство. В ней столкнулись две бездны — бездна старого мира, не желавшего уходить, и бездна нового, не умевшего прощать, — и обе были правы по-своему и обе были страшны. Но, может быть, точнее всего было бы сказать одно: Вандея — это то место, где Революция, провозгласившая права человека, впервые увидела, что человек не исчерпывается этими правами; и, увидев это, испугалась — и убила человека, чтобы не видеть его сложности. *** Париж не видел Вандеи. Париж читал о ней. Париж читал, что «разбойники» пойманы, что «фанатики» перебиты, что «республиканские войска одержали победу». Крестьяне выбрали себе короля, которого никогда не видели, и полководцев, которые были мясниками и возчиками, и они шли на пушечные батареи с криком «Да здравствует король!», и умирали, и снова шли, и в этом было что-то, от чего парижские газеты писали о фанатиках и безумцах, а солдаты, которых посылали против них, возвращались и говорили шепотом: «Они дерутся, как черти». А потом приходили другие письма — от солдат, от комиссаров, от тех, кто был там, — и в этих письмах было то, чего не было в газетах: что деревни горят, что пленных не берут, что «колонны ада» идут по Вандее и оставляют за собой пепел и тишину. Генерал Тюрро, который командовал одной из таких колонн, писал в Конвент: «Я раздавил детей копытами лошадей, я вырезал женщин, которые не должны были рожать разбойников. Я не жалею никого». Это было написано не в припадке безумия. Это было написано как отчет о работе. В Париже 1793 года говорить было единственным, что оставалось бесплатным, и потому говорили все — в очередях, у лотков, на порогах домов, из окон, — и в этом разговоре не было ни порядка, ни направления. Он шел волнами, как вода в канаве: то тише, то громче, то в одну сторону, то в другую. Этьен и Мари шли сквозь него и слушали, потому что слушать было их ремеслом, и потому что в этом разговоре было больше правды, чем в любой газете. У булочной стояла женщина с пустой корзиной. Корзина была плетеная, старая, и женщина держала ее так, как держат вещь, которая должна была быть полной и не была. — Говорят, в Вандее наших бьют, — сказала она, ни к кому не обращаясь. — Кто говорит? — спросил старик, стоявший рядом. У него была палка, и он опирался на нее обеими руками, как опираются люди, которым больше не на что опереться. — Все говорят. Кузен мой служит в армии, он писал. Говорит, они там не боятся ни пушек, ни штыков. Идут на батарею с косами. — С косами? — старик усмехнулся, но усмешка вышла невеселая. — Против пушек с косами? Это не храбрость. Это глупость. — А может, и глупость, — сказала женщина. — А только наши оттуда не возвращаются. Или возвращаются без рук, без ног… Вот сосед мой вернулся. Месяц лежал, не говорил. А потом сказал одно слово: «Колонны». — Какие колонны? — А я знаю? Он сказал «колонны» и замолчал. И больше не говорит. Из дверей булочной вышел человек в фартуке, толстый, с мукой на руках. — Чего стоите? — сказал он. — Хлеба нет. Приходите завтра. — Завтра, — сказала женщина. — Ты каждый день говоришь «завтра». — А что я могу? — сказал булочник, и в его голосе не было ни злобы, ни оправдания. — Муки нет. Зерно не везут. Крестьяне не продают. А почему не продают? Потому что в Вандее война. Потому что крестьянин боится, что и к нему придут. Вот и сидит на своем зерне, как собака на кости. — А ты не сиди на своем хлебе, — сказал кто-то из очереди. — Я не сижу, — сказал булочник. — Я продаю. Только продавать нечего. Мари тронула Этьена за руку, и они пошли дальше. На углу, у винного погребка, стояли трое — двое в рабочих куртках, один в поношенном сюртуке, — и говорили громко, потому что выпили. — Я ж тебе говорю, — почти кричал тот, что в сюртуке, — их надо всех вырезать. Всех, до последнего. Они изменили Республике. Они подняли руку на нацию. — Всех-то зачем? — сказал первый рабочий. Он был молод, с обветренным лицом. — Там же дети, женщины. — А дети вырастут и тоже возьмут косу. Ты этого хочешь? Ты хочешь, чтобы через десять лет они пришли сюда, в Париж, и резали твоих детей? — Я не хочу, чтобы резали моих детей, — сказал рабочий. — И не хочу резать чужих. Второй рабочий, который до сих пор молчал, сказал тихо: — А слышали, что Тюрро сделал? Он приказал сжечь деревню. Всю. С людьми. Говорят, там было триста человек. — Врут, — сказал человек в сюртуке. — Не врут. Мне сказал комиссар. Он сам читал донесение. Там было написано: «Разрушено полностью». — Ну и правильно, — сказал человек в сюртуке, но сказал уже тише, и в его голосе была не уверенность, а упрямство. — Война есть война. — Война есть война, — повторил молодой рабочий. — А только когда ты сжигаешь деревню, ты сжигаешь не войну. Ты сжигаешь людей. А люди — это не война. Они замолчали. Потом человек в сюртуке махнул рукой и ушел в погребок. Двое рабочих остались стоять. У решетки Пале-Рояля, где торговали памфлетами и слухами, стоял человек с деревянной ногой и продавал листки. Он был не старый, но лицо у него было старое, потому что на войне лица старятся быстрее, чем тела. — Кто желает? — говорил он. — «Правда о войне в Вандее»! «Зверства разбойников»! «Подвиги республиканских войск»! Все за два су! Два су, граждане, и вы узнаете, что делается в стране! К нему подошла женщина. — А правда там точно есть? — спросила она. — Правда, гражданка, — сказал человек с деревянной ногой, и в его голосе была та особая веселость, которая бывает у людей, которым нечего терять. — Правда — это то, что написано. А что не написано — того и не было. — А если было? — Если было, но не написано, значит, было не с нами. А с нами было только то, что написано. В Париже об этом говорили разное. В секциях — что разбойникам нет пощады, что надо уничтожить всех. В очередях — что война идет, а хлеба нет. В салонах — что террор зашел слишком далеко. А на площади Революции гильотина работала каждый день, и каждый день на нее всходили люди, которых вчера называли патриотами, а сегодня — «подозрительными». Сентябрьские убийства были только началом. Теперь смерть стала системой. Теперь она стала законом. Семнадцатого сентября 1793 года Конвент принял «закон о подозрительных», и этот закон был страшнее любого декрета, потому что он не говорил, кто виноват. Он говорил, что виноват тот, на кого укажут. Этьен Лемер к тому времени уже работал в «Отце Дюшене» — той самой газете, которую Эбер писал языком торговки, и которую читали вслух в секциях, и которая кричала то, что люди хотели слышать. Он не был Эбером. Он не умел ругаться так, как ругался Эбер, и не умел кричать так, как кричал Марат, которого убили в июле, в ванне, и который стал после смерти еще громче, чем был при жизни. Этьен писал о том, что «враг у ворот», что «измена внутри», что «нужно бить первыми». Он писал это, и его читали, и он знал, что его читают, и от этого ему было не легче, а тяжелее. Мари все еще работала в типографии. Ее пальцы, которые когда-то летали по кассе, теперь двигались медленнее, потому что свинцовая пыль оседала в легких, и по ночам она кашляла. Она никогда не жаловалась. Она просто набирала буквы и говорила, что буквы — это единственное, что еще имеет смысл, потому что буквы не врут. Врут люди, которые их складывают. Но буквы — это просто буквы. Они жили в той же мансарде, и лестница была такая же темная, и на четвертом этаже еще пахло капустой, но капуста теперь была редкостью. Хлеб стал еще легче. Свечи стали еще короче. Вино стало еще кислее. Ассигнаты падали в цене быстрее, чем их успевали печатать, и в июне 1794 года в обращении было шесть с половиной миллиардов ливров — цифра, которую никто не мог себе представить, и которая означала, что деньги перестали быть деньгами и стали бумагой, на которой можно было напечатать все, что угодно. Зимой в Париже было холодно так, что замерзали водоемы. Люди ходили за дровами в пригородные леса или распиливали на дрова свою мебель. Перед булочными стояли очереди, которые впервые тогда получили название «хвостов» — queues, — и в этих очередях стояли с рассвета, и толкались, и падали в обморок, и не всегда получали хлеб, потому что хлеб часто был уже распродан. Булочники прятали хлеб в сырых подвалах, и он гнил, но они не продавали его, потому что ждали лучшей цены. В хлеб клали золу, чтобы он был тяжелее. На рынках «фурии, переряженные в женщин», бросались на крестьян и отбирали у них товар, и один крестьянин был избит за то, что хотел продать продукты выше максимума. Не было ни сахара, ни масла, ни мыла. А на площади Революции гильотина работала каждый день. В марте 1794 года казнили эбертистов. Эбер, который кричал громче всех, и который был кумиром санкюлотов, был арестован в ночь с 13 на 14 марта вместе со своими сторонниками, и 24 марта они взошли на эшафот. Их обвинили в заговоре, в связях с иностранцами, в том, что они хотели «углубить террор» и «очистить Конвент». Никто не поверил. Но никто и не возражал. После их казни была распущена революционная армия — та самая армия предместий, которая была опорой санкюлотов, — и плебейские массы оказались обезглавлены. Этьен был в секции, когда объявили о казни. Он стоял и слушал, и в зале было тихо. Не потому, что люди горевали. Потому что люди боялись. Если Эбера, который был голосом народа, можно было казнить, то кого нельзя? Через две недели казнили дантонистов. Дантон, который когда-то говорил, что нужно быть жестокими, который был страшен честно, который не притворялся добродетельным, а притворялся только сильным, — Дантон потребовал прекратить террор. Он говорил, что революция достаточно сделала, что пора остановиться, что революция, как Сатурн, пожирает своих детей. 5 апреля он был казнен вместе с Демуленом и другими «снисходительными». Его суд был не судом, а пародией — так писали потом, — и он знал это, и он шел на эшафот с той же насмешливой улыбкой, с которой жил. Этьен не пошел на площадь. Он сидел в мансарде и смотрел в стену. Мари сидела рядом и не спрашивала. Она знала, что он скажет сам. Он сказал: «Дантон был прав. Мы все это знаем. И мы все молчим». Робеспьер остался один. К лету он был не просто членом Комитета общественного спасения. Он был его душой, его голосом, его лицом. Он как всегда говорил о добродетели, и зал слушал, и в галереях женщины плакали. В мае он ввел культ Верховного Существа — новую религию, в которой не было ни Христа, ни святых, а был только Бог-природа и бессмертие души. В июне он устроил праздник в Тюильри, и на этом празднике он шел впереди, в голубом сюртуке и с букетом цветов, и толпа смотрела на него, и кто-то кричал «браво», а кто-то молчал. Он был уже не человеком. Он был символом. А символы не имеют права на усталость. Но Париж устал от революции. Париж устал от террора. Париж устал от крови на площади, которую не успевали смывать. Париж устал от очередей, от хлеба с золой, от ассигнатов, которые ничего не стоили, от доносов, от соседей, которые смотрели на тебя и запоминали, что ты сказал. Париж хотел есть. Париж хотел спать. Париж хотел, чтобы кто-нибудь сказал, что все это кончилось. И когда 9 термидора Робеспьер поднялся на трибуну Конвента, и когда заговорщики — те самые депутаты, которые еще вчера голосовали за смерть Дантона, — прервали его и не дали ему говорить, и когда раздались крики «Долой тирана!», Париж не встал на его защиту. Париж смотрел. Робеспьера арестовали вместе с Сен-Жюстом и другими. Его отвезли в тюрьму, но тюремщик отказался его принять. Его привезли в ратушу, и там он ждал, и Commune пыталась его спасти, но Commune уже ничего не могла. Вечером того же дня его снова арестовали — при штурме ратуши, — и он был ранен в челюсть, и кровь текла по его лицу, и он не мог говорить. На следующий день, 10 термидора, его повезли на гильотину. Толпа на улицах была огромная, и она кричала, и в этом крике не было ни гнева, ни ненависти. Было облегчение. Было что-то похожее на смех. Люди, которые еще вчера боялись произносить его имя, теперь кричали «Долой тирана!» и бросали в него грязью. Этьен и Мари были в этой толпе. Они не кричали. Они стояли и смотрели. Этьен думал о том, что этот человек, который сейчас едет на телеге, с окровавленным лицом, был тем, кому он верил. Он не верил в Робеспьера-человека. Он верил в Робеспьера-идею. Он верил, что добродетель может быть законом, и что закон может быть справедливым, и что справедливость может быть милосердной. А теперь он смотрел на телегу и понимал, что добродетель, которая становится законом, перестает быть добродетелью. Она становится гильотиной. Мари смотрела на толпу. Она видела лица людей, которые кричали. Она видела ту же ярость, которую видела в сентябре 1792 года, когда убивали в тюрьмах. Это была та же ярость. Только теперь она была направлена в другую сторону. И она подумала: ничего не изменилось. Просто одни палачи сменили других. А люди, которые стоят в очередях и которые кричат «долой», — они всегда будут стоять в очередях и кричать «долой», потому что хлеб все еще легкий, а свеча все еще короткая, и потому что виноватый нужен всегда. Гильотина опустилась. Голова Робеспьера упала в корзину. Толпа заревела. Кто-то засмеялся. Кто-то заплакал. А Этьен Лемер стоял и думал о том, что он больше не знает, что писать. Он всю жизнь писал о том, что «они идут», и теперь «они» ушли, а он остался, и ему было нечего сказать. Он взял Мари за руку, и ее пальцы были холодные, как всегда. Он сказал: «Пойдем домой». Она спросила: «Домой — это куда?». Он не ответил. Он не знал, что отвечать. Они пошли по улице, и толпа расходилась, и люди говорили о том, что теперь все будет иначе. Они всегда говорят, что теперь все будет иначе. А Этьен и Мари шли молча, и над ними было небо, серое, как шинель, и в этом небе не было ни Бога, ни добродетели, ни Республики. Была только пустота. И в этой пустоте нужно было жить дальше. © Copyright: Элен Де Труа, 2026.
Другие статьи в литературном дневнике:
|