Том II, глава 3Глава третья. Императрица Зимний дворец стоял над Невой, как стоял всегда, — огромный, желтоватый, с колоннами и окнами, которые не спасали от холода. Ветер дул с залива, сырой и злой, и Нева под ним шла рябью, и где-то далеко, за горизонтом, за лесами и морями, лежала Европа, которая сходила с ума. Екатерина Алексеевна сидела у камина в малом кабинете, и ей было холодно. Ей всегда было холодно в это время года, и она говорила об этом вслух, чтобы слышали, потому что жалоба на холод была единственной жалобой, которую она себе позволяла. В камине горели дрова — сухие, березовые, — и огонь был ровный, но тепла от него было мало. Тепло уходило в потолок, в стены, в бесконечные коридоры дворца, где сквозило из всех щелей, и где часовые стояли в тулупах, а придворные делали вид, что им тепло. Она была немолода. Ей было шестьдесят три года, и она знала, что это много, и не хотела, чтобы об этом говорили. Лицо у нее было полное, с двойным подбородком, и она носила высокие воротники, чтобы его скрыть. Руки у нее были белые, ухоженные, с кольцами на каждом пальце, и она держала в них веер — не потому, что было жарко, а потому, что веер давал ее рукам занятие. Волосы были напудрены и высоко взбиты, и под пудрой не было видно седины. Перед ней на столе лежала бумага. Это был рапорт из Парижа, полученный через посредников, через третьи руки, потому что официальные сношения с Францией были заморожены еще осенью. В рапорте говорилось о том, что король низложен, что в Париже резня, что толпа врывается в тюрьмы и выпускает всех, кто там есть, и что гильотина работает каждый день, и что кровь на площади не успевают смывать. Екатерина перечитала рапорт дважды. Потом отложила его и сказала вслух, ни к кому не обращаясь: — Они отрубили ему голову. Они отрубили голову помазаннику Божьему, и теперь они думают, что стали свободными. Глупцы! Она сказала это по-французски, потому что по-французски было легче говорить о глупости. Она сама когда-то читала Вольтера и переписывалась с Дидро, и в ее библиотеке стояли книги, которые теперь жгли в Париже. Она когда-то думала, что революция — это «rеbellion», «trouble», «confusion», и что французы просто не умеют управлять собой. Она даже сначала смотрела на нее с одобрением, потому что слабость французской власти была ей выгодна. Но теперь она видела другое. Она видела, что это не выбор, а болезнь, которая переходит от человека к человеку, от города к городу, от страны к стране. И она боялась этой болезни больше, чем чумы, потому что чума убивает тела, а эта болезнь убивает порядок. — Они отрубили голову королеве, — повторила она. — А что они сделают, когда им надоест рубить головы? Они придут сюда. Екатерина не боялась за себя. Она боялась за трон, за сына, за внуков. Она знала, что если зараза перейдет границу, то первой падет не она, а те, кто слабее, — короли, которые не умеют держать свои народы в узде. И она решила, что сделает все, чтобы эта зараза не дошла до России. Через минуту она вызвала к себе Платона Зубова. Он вошел быстро, потому что всегда входил быстро, — молодой, стройный, с красивым, но пустым лицом, в котором было что-то от комнатной собачки: преданность без мысли, услужливость без ума. Ему было двадцать пять лет, и он был последним ее фаворитом, и она знала, что он последний, и от этого иногда становилось горько, а иногда — все равно. После смерти Потемкина, и после того, как ушел Дмитриев-Мамонов, она выбрала его не потому, что он был умен, а потому, что он был рядом и не задавал вопросов. — Платон Александрович, — сказала она, не поднимая глаз от бумаги, — как там наши масоны? Зубов остановился у стола и сложил руки, как складывают руки слуги, которые ждут приказа. — Ваше величество, князь Прозоровский доносит, что в Москве ори еще собираются. Типографию Новикова опечатали, но книги у них остались. Говорят, некоторые ложи продолжают работы тайно. — Тайно, — сказала Екатерина, и в ее голосе не было ни гнева, ни насмешки, только усталость. — Они всегда работают тайно. Они думают, что если они собираются в темноте, то их никто не видит. А их видят… их всегда видят, потому что кто-то всегда донесет. Она вспомнила, как сама когда-то покровительствовала масонам, как в Петербурге строили ложу «Империаль», как она смеялась над их обрядами и говорила, что это игра для взрослых детей. Но теперь игра кончилась. Теперь в Париже масоны сидели в Конвенте и голосовали за смерть короля, и в их ложах говорили о равенстве, и это равенство было не игрой, а приговором. И она подписала указ. Запретить. Закрыть. Чтобы духу их не было. — Новикова срочно в Шлиссельбург, — сказала она. — Остальных под надзор. И чтобы книги их жгли на площади… пусть все видят, что мы делаем с теми, кто хочет свободы и равенства. Зубов кивнул. Он не спорил. Он никогда не спорил. Потом она спросила: — Что граф Суворов? — Ваше величество, граф Суворов в Финляндии. Укрепляет границу. Пишет, что все спокойно. — Он пишет… — повторила Екатерина, и на ее губах появилась тень улыбки, которую она позволяла себе только в присутствии Зубова. — Он всегда пишет, что все спокойно, а потом оказывается, что он уже построил крепость, обучил солдат и готов к войне, о которой никто не знал. Она любила Суворова. Не так, как любят фаворитов, — не за красоту и не за услужливость, — а так, как любят инструмент, который всегда работает. Он был странный, маленький, некрасивый, он говорил глупости и кричал петухом, он нарушал этикет и не умел вести себя при дворе. Но он побеждал. Он победил Пугачева и ногайцев, хотя та война длилась восемь лет… Он побеждал всегда, потому что солдаты его любили, а солдаты любят тех, кто не жалеет их, но и себя тоже. Она помнила, как он взял Измаил, как он гнал турок за Дунай, как он укреплял границы, которые никто не мог укрепить. Она знала, что он нужен ей. И она знала, что он это знает, и что он иногда позволяет себе говорить то, чего не позволяют другие. — Александр Васильевич просит Польшу, — сказал Зубов. — Пишет, что поляки готовят восстание. — Поляки всегда готовят восстание, — махнула рукой Екатерина. — Но графу там делать нечего. Придет время — позовем. Она не сказала, что боится Суворова. Не его самого — его славы. Слава Суворова была громче, чем слава императрицы, и это было неудобно. Она не любила неудобных людей. Но она умела их использовать. И она знала, что когда придет время, она позовет его, и он придет, и сделает то, что нужно ей, и не спросит, зачем. Она подошла к окну и посмотрела на Неву. Вода была серая, как олово, и по ней шли баржи с дровами и сеном, и люди на баржах были маленькие, как муравьи, и она подумала о том, что этих людей она не знает и никогда не узнает, и что они живут своей жизнью, которая не имеет к ней никакого отношения, и что если завтра в Париже отрубят еще одну голову, они об этом даже не услышат. Она думала о Константинополе. О том, как она мечтает вернуть крест на Святую Софию, как она хотела бы посадить на византийский престол своего внука, которого назвала Константином. Она думала о том, что мечта — это хорошо, но мечта, которую нельзя осуществить, — это роскошь, а роскошь в ее возрасте позволительна только в мыслях, а не в делах. Внуки? Александр и Константин — они еще дети, и они не знают ее, и когда они вырастут, они будут думать о ней то, что им скажут другие, а не то, что она думает о себе сама… А что она думает о себе сама? Она уже не знала… Она была той, о ком писали Вольтер и Дидро, той, кого называли «Северной Семирамидой», той, кто расширил границы империи, построил города, победил турок и поляков, той, кто хотел сделать Россию частью Европы. А теперь она была больной, одинокой женщиной, которая сажала в крепость людей за то, что они читали книги, и которая боялась того, что происходит во Франции, потому что это было похоже на то, о чем она сама когда-то думала и что теперь должна была душить. Турция была слаба, но она помнила свой золотой век... Европа была занята собой, и пока французы и австрийцы режут друг друга, никто не думает о Константинополе. А когда они перестанут резать друг друга, они вспомнят о нем, и тогда будет поздно. Она вернулась к столу и взяла перо. Написала короткую записку барону Фридриху Мельхиору фон Гримму, и в записке было несколько слов о том, что французы — это «сброд», что «республика» — это слово, которое она запретила произносить в театре, и что она надеется, что Бог простит им то, чего она не простит никогда. Потом она позвонила в колокольчик и велела подать кофе. Кофе был крепкий, горячий, и она пила его маленькими глотками, и думала о том, что она стара, и что ей холодно, и что Европа сходит с ума, а она сидит здесь, в Зимнем дворце, и ждет, когда сумасшествие дойдет до ее границ. Она поставила чашку и посмотрела на огонь. Павел был в Гатчине, и это было хорошо, потому что в Гатчине он был далеко. Он строил там свою маленькую армию, своих маленьких солдат, свою маленькую крепость и играл в войну, как играют дети, — с той разницей, что ему было тридцать восемь лет, и что он был наследником престола, и что в его игре было слишком много серьезности и слишком мало смысла. Она не любила его. Она пыталась любить, когда он был маленьким, но он был чужой… и с годами это «чужой» становилось все яснее. Он был похож на отца. Не лицом — лицом он был похож на нее, — а чем-то другим, тем, что нельзя увидеть и можно только почувствовать: неуверенностью, которая прячется за гневом, подозрительностью, которая прячется за любовью к порядку. Он всегда боялся ее, с тех пор как был мальчиком и стоял у двери, не решаясь войти. И она знала это, и это было плохо, потому что мать не должна быть страшной для своего сына. Но она была страшной… Она была императрицей, и это было сильнее, чем просто матерью. Она вспомнила, как он родился. Это было в августе, в Петергофе, и стояла такая жара, что листья на деревьях свернулись, как от огня. Роды были тяжелые, и она кричала, и никто не слышал ее, потому что в соседней комнате играла музыка, чтобы не слышали другие. Ребенка унесли сразу, как только он родился, — унесли, чтобы показать императрице Елизавете, — и она осталась одна, в поту, в крови, на смятых простынях, и смотрела в потолок, и думала о том, что теперь у нее есть сын, и что этот сын принадлежит не ей, а кому-то другому. Елизавета, дочь Петра I, взяла его к себе. Елизавета назвала его Павлом. Елизавета решала, когда его показывать, когда купать, когда учить. А она, мать, была допущена к нему, как допускают к чужому ребенку, — вежливо и на короткое время. И с тех пор это не изменилось. Павел вырос, Елизавета Петровна умерла, и она, Екатерина, стала императрицей, и могла бы вернуть себе сына, но было уже поздно. Он не вернулся. Он остался чужим. Она знала, что он говорит о ней. Знала, что он называет ее «матушкой» с той интонацией, которая хуже любого оскорбления. Знала, что он мечтает о престоле и боится его, и что этот страх делает его опасным. Она не отдала ему ни власти, ни дела, ни славы. Она держала его в Гатчине, как держат птицу в клетке, и говорила, что это для его же блага. И это была правда. И это была ложь. Потому что благо было не его, а ее. Муж? Петр Федорович умер в Ропше в июле, через неделю после того, как она взошла на престол. Он умер в комнате с низким потолком, на узкой кровати, и вокруг него были люди, которых она послала к нему, — ее любовник Алексей Орлов, который потом писал ей письма, полные тоски и ужаса, и другие, чьих имен она не хотела помнить. Он умер от «геморроидальных колик», как было написано в манифесте, и весь Петербург смеялся над этим словом, потому что все знали, что колики не убивают так быстро. Она не приказывала убивать. Она только не запретила. И этого было достаточно. Она думала о нем редко. Он был глуп, он был некрасив, он пах табаком, и он играл в солдатиков, как играет Павел, и в этой игре он был так же одинок, как его сын. Она никогда его не любила. Она вышла за него, потому что так велела Елизавета Петровна, и потому что другого пути не было, и потому что она была бедной немецкой принцессой, которой улыбнулась судьба. Он был ступенькой… Она наступила на него и пошла дальше. И ступенька сломалась. Это было печально. Но ступеньки для того и существуют, чтобы на них наступали. Иногда, в такие вот вечера, когда огонь в камине горел ровно и в комнате было тихо, она вспоминала его лицо — не живое, а мертвое, каким его видели те, кто мыл тело. Говорили, что лицо у него было спокойное, почти счастливое. Говорили, что он улыбался. Она не знала, правда ли это. Она не хотела знать. Но иногда это лицо приходило к ней само, без приглашения, и смотрело на нее из темноты, и она говорила себе: «Я была права. Иначе он убил бы меня». И это была ложь. Потому что он не убил бы ее. Он был слишком слаб, чтобы убить кого-нибудь. Но слабость тоже убивает. Слабость убивает тех, кто рядом. А она выжила. И она стала императрицей. И это было все, что имело значение. Иван. Вот о ком она думала чаще, чем хотела. Иван Антонович, сын Антона Ульриха Брауншвейгского и Анны Леопольдовны, правнук Ивана Грозного по женской линии, император всея Руси с октября 1740 года по ноябрь 1741 года. Ему было два месяца, когда его провозгласили императором, и год, когда его свергли. С тех пор он сидел. Сначала в Холмогорах, в доме, где окна были забиты досками, а потом в Шлиссельбурге, в крепости, в каземате, где не было ни окон, ни тепла, ни людей. Он не видел человеческого лица, кроме тюремщиков, которые не имели права с ним разговаривать. Он не знал, кто он. Он не знал, что он законный император. Он не знал, что он существует. Он был призраком, который жил в камне, и о котором знали только те, кому было положено знать. Она видела его один раз. В 1762 году, когда она только взошла на престол, она приехала в Шлиссельбург — не для того, чтобы увидеть его, а для того, чтобы увидеть крепость, — и ей показали его издали. Он стоял у маленького окошка, худой, бледный, с длинными волосами, и смотрел на воду. Он не двигался. Он не оборачивался. Он был как человек, которого вынули из жизни и забыли положить обратно. Она смотрела на него минуту, может быть две, и потом сказала: «Увезите меня отсюда». И ее увезли. С тех пор прошло тридцать лет. Он все еще был там. Он был уже не юношей, а мужчиной, и говорят, он выучил азбуку, и говорят, он спрашивал, кто он, и говорят, ему не отвечали. Она подписала указ, по которому его должны были освободить только в случае крайней необходимости — и при этом указ гласил, что если кто-то попытается его освободить без необходимости, то его должно «умертвить». Она подписала это своей рукой. Она помнила, как держала перо и как чернила ложились на бумагу, ровно и спокойно, как ложится все, что делается по необходимости. Он был ее тенью. Он был тем, кем она могла бы быть, — или тем, кем она была бы, если бы родилась на двадцать лет раньше и не имела бы ни ума, ни воли, ни счастья. Он был призраком, который сидел в каменном мешке и не знал, что он призрак. И она знала, что пока он жив, трон ее неспокоен, потому что всегда найдется человек, который вспомнит его имя и захочет вернуть его на престол, — не потому, что он хорош, а потому, что он законный. Законность — это то, чего у нее не было. Она взяла престол не по праву, а по воле гвардейцев, и вся ее жизнь была доказательством того, что воля сильнее права. Но доказательство — это не право. И призрак в Шлиссельбурге напоминал ей об этом каждую ночь, когда она не могла уснуть. Огонь в камине треснул. Уголь рассыпался, и искры полетели вверх, и одна из них упала на ковер и погасла. Екатерина посмотрела на нее и подумала: вот так и мы. Горим, светим, падаем и гаснем. И никто не замечает. Она встала, подошла к столу и взяла перо. Написала еще одну записку — на этот раз генерал-прокурору, — и в записке было несколько слов о том, что «известного узника содержать по-прежнему, без послаблений». Потом поставила подпись и положила перо. Чернила высохли быстро, потому что в комнате было сухо и холодно. Она не боялась. Она никогда не боялась. Она была немкой, которая стала русской императрицей, и она знала, что страх — это роскошь для тех, у кого нет власти. У нее была власть. У нее были солдаты, деньги, полиция, цензура, масонские ложи, которые она закрыла, и Суворов, который ждал приказов. У нее было все, кроме молодости и времени. И она знала, что времени у нее меньше, чем хотелось бы, и что нужно успеть сделать то, что она должна сделать, прежде чем холод, который она чувствовала всегда, станет холодом окончательным. Зубов исчез. За окном пошел снег. Мелкий, редкий, первый снег в этом году. Он падал на Неву и таял, и река текла дальше, серая и равнодушная, как история, которая не спрашивает, кто прав и кто виноват, а просто течет, и несет и людей, и льдины, и все, что попадает в нее.
Ночь. Суворов лежит в палатке на кошме, поверх которой брошена походная шинель. За стеной палатки ветер шевелит сухую полынь; где-то далеко перекликаются часовые. Он спит чутко, как спят люди, привыкшие к войне: не проваливаясь, а словно держась за край сна. И вот в этом краю сна открывается полог. Входит человек. Не сгибаясь, хотя полог низок. В простом мундире, какие носят в Голштинии, — синий, поношенный, с чужим покроем. На ногах пыльные ботфорты. Лицо бледное, но не мертвое; скорее такое, каким оно бывает у людей, долго сидевших в темноте. Он стоит у изголовья и смотрит на Суворова сверху вниз. Суворов не двигается. Он узнает его сразу — по портретам, по рассказам, по тому странному, немного детскому выражению губ, которое запоминается лучше короны. Петр Федорович. Император, убитый в Ропше тридцать лет назад. — Вставай, — говорит Петр. Голос у него тихий, ровный, без власти. — Не бойся. Я не за тобой. Суворов садится. Во сне это легко; тело слушается, как в бою. Он смотрит на гостя и чувствует не страх, а что-то хуже — узнавание... Лицо Петра на мгновение меняется. Не целиком. Только глаза. В них появляется мужицкий прищур, тяжелый и хитрый, и нижняя часть лица словно обрастает тенью бороды. Суворов видел эту бороду. Видел эти глаза. В клетке. В цепях, на допросах. — Государь, — говорит Суворов и сам слышит, как неуверенно звучит это слово. Петр усмехается. Усмешка у него короткая, горькая. — Какой я тебе государь? Государей убивают. Меня убили в Ропше... А он ходил по Яику и кричал, что я жив. Ты ведь его вел... Помнишь? Суворов молчит. Он помнит. Помнит пыль, конвой, клетку, человека, который называл себя «амператором» и смотрел на солдат так, будто ждал, что они упадут на колени. Помнит, как этот человек был похож на портрет — и не похож одновременно. Как в его лице было что-то от Петра и что-то совсем чужое, мужицкое, упрямое, страшное. — Так кто из нас был настоящим? — спрашивает Петр. Он стоит неподвижно, и в его фигуре нет ни величия, ни жалобы. — Тот, кого убили, или тот, кто назвался моим именем? Суворов поднимает глаза. Он хочет сказать: для солдата настоящий тот, кто ведет в бой. Но не говорит. Слишком просто. Слишком неправда. — Я тебя видел, — говорит он наконец. — У него было твое имя... и твое лицо. Наполовину. Петр делает шаг вперед. Теперь Суворов видит его лицо совсем близко. Оно молодое, каким было в шестьдесят втором году, и старое, каким не успело стать. И в нем действительно есть что-то от Пугачева — не в чертах, а в том, как он смотрит: оценивающе, сверху вниз, будто проверяет, поверит ли генерал. — Скажи мне, — говорит Петр, — если бы я сейчас приказал тебе идти за мной, ты бы пошел? Суворов не отвечает. Он смотрит на его руки. Руки у Петра не императорские: широкие ладони, обветренные пальцы, как у человека, который держал не только скипетр. Такие руки были у Пугачева. Суворов помнит, как они держались за железные прутья клетки. — Не знаешь, — говорит Петр. — И правильно. Солдат не должен знать. Солдат должен выполнять приказ. Это тебя и спасет, и погубит. Он отступает к пологу. Ветер в палатке становится сильнее, и пламя свечи, которой здесь нет, все-таки колеблется. Петр стоит в этом колеблющемся свете, и его лицо снова двоится: император и самозванец, мертвый и живой, тот, кого убили, и тот, кто назвался его именем. — Меня не ищи, — говорит он. — Меня нет. Есть только имя... имя — это пуля. Летит, куда пошлют. А ты, Александр Васильевич, береги себя. Тебе еще много кого бить. Он поднимает руку — не для благословения, а скорее для того, чтобы поправить воротник, как поправлял его, должно быть, перед тем как выйти к гвардии. И в этом жесте Суворов видит что-то такое знакомое, что у него перехватывает горло. Он видел такой же жест у Пугачева. Или ему кажется? — Ступай, — говорит Петр. И выходит. Суворов просыпается. В палатке темно. Часовой снаружи кашляет. Суворов лежит еще минуту, глядя в темноту, потом садится и трет лицо ладонями. Руки у него холодные. Он смотрит на них долго, будто ищет на них пыль Ропши или Яика...
© Copyright: Элен Де Труа, 2026.
Другие статьи в литературном дневнике:
|