Том II, глава 4Глава четвертая. Секция
Он работал в маленькой газете «Патриот Парижа», которую издавал человек по имени Дюваль — осторожный, аккуратный, с чистыми руками и мягким голосом. Дюваль платил мало, но вовремя, и это было чудом. Он говорил: «Мы должны просвещать народ, а не пугать его». Этьен писал статьи о конституции, о правах человека, о необходимости порядка. Статьи были умные. Их никто не читал. Их читали только те, кто и так был согласен, — адвокаты, учителя, лавочники, которые хотели, чтобы революция наконец стала приличной. А те, кто стоял в очередях, кто мерз на улицах, кто терял сыновей на фронте, читали другое. Они читали Марата, который кричал, что все предатели, и Эбера, который ругался, как торговка, и называл короля «толстым свиньей», а аристократов — «мерзавцами», и от этих слов у людей загорались глаза. Мари, подружка Этьена, работала в типографии, где печатали «Друга народа». Она была наборщицей — редкое дело для женщины, но у нее были ловкие пальцы и злой язык, и хозяин ценил ее за то, что она не путала буквы и не боялась свинцовой пыли. Они познакомились в читальне на улице Сент-Андре-дез-Ар, где Этьен читал вслух газеты для тех, кто не умел читать, а Мари пришла слушать. Она слушала, как он читает, и сказала потом: «Вы читаете так, будто сами верите в то, что написано». Он ответил: «Я верю». Она засмеялась и сказала: «Тогда вы глупец. Но глупец симпатичный». С тех пор они ходили вместе — в секцию, на рынок, в Пале-Рояль, где под аркадами торговали слухами, и где можно было услышать за час больше, чем за месяц в Конвенте. В то утро, в конце августа, они шли по улице Сен-Дени, и Мари держала его под руку, потому что было холодно, а ее пальцы всегда мерзли, даже летом. Она говорила о том, что хозяин типографии вчера получил бумагу из Марселя, и в бумаге были стихи, которые надо напечатать, и стихи были странные: «Дети отечества, вперед», и «День славы настал». Этьен слушал вполуха. Он думал о статье, которую должен был сдать к вечеру. Статья была о том, что на фронте нужен порядок, что армия должна подчиняться, что волонтеры должны учиться. Статья была правильная. И он знал, что ее никто не прочтет. У булочной на углу стоял человек в мокрой шинели. Он только что приехал — на сапогах была грязь, какая бывает на дорогах, — и он говорил громко, чтобы слышали все: «Враги революции идут. Я сам видел. Они в Мо. Через три дня будут здесь». Женщины в очереди обернулись. Кто-то сказал: «Врешь». Человек сказал: «Вот тебе крест». И перекрестился. И это перекрестие было убедительнее любого доказательства. Очередь загудела. Слово «Мо» покатилось от двери к хвосту, и в хвосте оно уже звучало иначе: «Враги в Мо, идут на Париж, у них сто тысяч». Кто-то заплакал. Кто-то сказал: «Надо сваливать». Кто-то спросил: «Куда?». Мари сжала руку Этьена. Она не испугалась. Она сказала: «Опять. Каждую неделю одно и то же. То они в Мо, то в Санлисе, то уже на Елисейских полях. А хлеба все нет». Этьен посмотрел на нее и подумал: она права. Но он также подумал: а если на этот раз правда? И эта мысль была страшнее всего, потому что в ней не было уверенности ни в чем. Они пошли в секцию Гравилье, которая заседала в бывшей церкви Сен-Ле. Они ходили туда каждую неделю, потому что Мари говорила: «Если не ходить, они решат, что мы против». В церкви было холодно и гулко. Скамьи стояли полукругом, на месте алтаря — стол с бумагами, на стене — карта, на карте — флажки. Народу было много: рабочие в фартуках, женщины с детьми, старики, которые пришли не голосовать, а погреться. Читали вслух. Читал молодой человек в очках, с длинными волосами, и он читал «Друга народа» — последний номер, где Марат писал, что «измена окружает нас со всех сторон», что «враг у ворот», что «нужно нанести удар первыми». Слова падали в тишину, и тишина их впитывала, как земля воду. Потом кто-то встал и объявил: «Граждане, у меня есть сведения». Он сказал: «Пруссаки в Мо. Идут на Париж. У нас нет оружия. Что делать?». И зал закричал: «Оружие! Оружие!». Кто-то предложил идти к ратуше. Кто-то — к Конвенту. Кто-то сказал, что надо обыскать дома, где живут дворяне, и забрать у них ружья. И вот уже секция голосовала за петицию, в которой требовала «принять меры против врагов внутренних и внешних», и в этой петиции было слово «подозрительные», и это слово было страшнее пруссаков, потому что пруссаки были далеко, а подозрительные — рядом, за стеной, в соседнем доме. Этьен стоял у стены и смотрел. Марта стояла рядом и молчала. Она не кричала. Она смотрела на лица и, наверное, думала то же, что и он: эти люди не злые. Они просто напуганы. И от испуга они готовы убить. И он, Этьен, тоже напуган. И он тоже готов куда-то идти. И в этом было что-то такое, от чего хотелось выйти на улицу и вдохнуть холодного воздуха. Вечером они пошли в типографию. Мари должна была набрать листок, который секция отправила в Конвент. Этьен сел на ящик с бумагой и смотрел, как она работает. Ее пальцы летали по кассе, выхватывая буквы, и буквы становились словами, и слова становились строчками, и строчки были как строй солдат — ровные, послушные, готовые к бою. Она сказала, не поднимая головы: «Ты сегодня какой-то тихий». Он сказал: «Я думаю». Она сказала: «О чем?». Он сказал: «О том, что я пишу не то». Она остановилась и посмотрела на него. У нее было лицо человека, который привык, что мужчины говорят глупости, но женщины все равно слушает. Он сказал: «Я пишу статьи о порядке. А люди читают Марата. И я думаю: может, Марат прав? Может, порядок — это когда бьют первыми?». Она сказала: «Марат не прав. Марат просто кричит. Но кричит он то, что люди чувствуют. А ты пишешь то, что люди должны чувствовать. Разница есть». Он сказал: «И что мне делать?». Она сказала: «Писать так, чтобы тебя читали. Иначе ты просто человек, который говорит в пустой комнате». На следующий день Дюваль, издатель «Патриота», предложил Этьену повышение. Нужно было писать передовицы, получать вдвое больше и обедать с ним в кафе «Прокоп», где собирались жирондисты и где говорили о том, что революция должна остановиться. Дюваль сказал: «Вы талантливы. Но вы должны выбрать. Мы — партия порядка. Мы — партия тех, кто хочет закончить революцию. А есть партия тех, кто хочет продолжать ее вечно. С кем вы?». Этьен посмотрел на него. Дюваль был чистый, аккуратный, с мягким голосом. Он говорил правильно. И Этьен понял, что не может выбрать его, потому что за Дювалем стояли люди, которые хотели, чтобы все стало как прежде, только без короля. А за Маратом шли люди, которые стояли в очередях и которых не читали газет. И Этьен выбрал не Марата — он выбрал тех, кто стоял в очередях. Он сказал: «Я ухожу». Дюваль не удивился. Он сказал: «Вы пожалеете». И это была правда. Этьен пошел к Мари и сказал: — Я буду писать для «Отца Дюшена». Она надевала платье, собираясь на работу, и не удивилась. Только спросила: — Ты будешь ругаться, как торговка? Он сказал: Она засмеялась и сказала: — Тогда я буду тебя править. И они пошли в типографию, и он сел за стол, и взял перо, и написал первую строку: «Граждане, они идут. И те, кто говорит, что они не идут, — предатели». Он посмотрел на эту строку и почувствовал, как что-то в нем сжимается. Он знал, что это неправда. Он знал, что враги не в Париже, а в Мо, и, может быть, даже не в Мо, а где-то дальше. Но он также знал, что если написать правду — что они далеко, что паника преждевременна, — то люди не поверят, потому что правда не кричит. А крик — это единственное, что они слышат. И он оставил строку. И она пошла в набор. И через день ее читали вслух в секциях, и она менялась, как слух, и становилась больше и страшнее, и он смотрел на это и понимал, что он больше не писатель. Он — часть механизма. И механизм этот работает не на правде, а на страхе. И он, Этьен Лемер, теперь один из его винтиков. Он выбрал Республику. Но Республика, которую он выбрал, была не та, о которой он мечтал в Труа. Она была громкая, злая, испуганная. И она шла вперед, не разбирая дороги, и он шел вместе с ней, потому что обратной дороги не было. Потом они пошли в мансарду к Этьену и стали целоваться, потому что Республика не отменяет любовь. Мансарда была на четвертом этаже, и лестница была такая узкая, что двое не могли разойтись, и такая темная, что приходилось держаться за стену. Этьен шел впереди и считал ступени — он всегда считал ступени, это была привычка человека, который вырос в доме, где лестница была деревянная и скрипела, и мать говорила: «Считай, чтобы не упасть». Марта шла за ним и держалась за его пояс, и ее пальцы были холодные, как всегда. На площадке третьего этажа кто-то храпел за дверью. На четвертом было тихо. Дверь была низкая, и Этьену пришлось нагнуться. Комната была маленькая, но у нее было одно достоинство: окно. Окно выходило на крыши, и за крышами было небо, и в небе светили звезды, и звезды были единственным, что не менялось в этом городе. Мебель была скудная: кровать, стол, два стула, этажерка с книгами, которая шаталась, потому что у нее не хватало одной ножки, и Этьен подложил под нее кирпич. На столе лежали бумаги, перья, чернильница и корка хлеба, которую он не доел. На стене висела гравюра — портрет Руссо, купленный у букиниста на набережной за три су. Марта сняла платок и повесила его на гвоздь. Потом села на кровать и стала развязывать шнурки на ботинках. Она делала это медленно, потому что пальцы у нее всегда мерзли, и Этьен смотрел на ее руки и думал о том, что эти руки набирают буквы, которые завтра будут читать вслух в секциях, и что эти же руки сейчас развязывают шнурки, и что это одно и то же, потому что человек не делится на части. Он сел рядом. Она посмотрела на него и сказала: — У тебя лицо, как у человека, который хочет что-то сказать и не знает, как. — Я хочу сказать, что я тебя люблю. — Это не новость. — Это не новость, но это правда. Она засмеялась — тихо, коротко, как смеются люди, которые не привыкли смеяться. Потом взяла его лицо в ладони и поцеловала. Поцелуй был долгий, и в нём было всё, чего не было в речах: нежность, которая не требует доказательств, и близость, которая не боится молчания. За окном кто-то крикнул. Не «измена» и не «да здравствует Республика», а просто пьяное «а-а-а», которое не значило ничего. Марта отстранилась и сказала: — Слышишь? — Слышу. — Они не унимаются. — Они никогда не унимаются. — А мы? — А мы здесь. Она сняла с него сюртук — он был старый, с потертыми локтями, и пах типографской краской. Повесила его на спинку стула. Потом легла на кровать и вытянулась, и кровать скрипнула, и Этьен подумал, что эта кровать скрипит уже сто лет и будет скрипеть еще сто, и что в этом скрипе есть что-то успокаивающее, потому что он не меняется. Он лег рядом. Они лежали и смотрели в потолок, где была трещина, похожая на реку, и Этьен спросил: — Ты видела, как Дюфур надел красный колпак? — И что? — Он был ему велик. Как будто он надел чужую голову. — Он и надел чужую. Он не наш. Он плантатор. Он приехал сюда защищать свои доходы, — сказала она уверенно. — Он говорил правду. — Правду говорят все. Важно, зачем. Этьен повернулся на бок и посмотрел на нее. В темноте ее лицо было не резкое, а мягкое, как на старых гравюрах, и глаза блестели, как две свечи, которые кто-то поставил далеко-далеко. — А зачем говоришь правду ты? — спросил он. — Я не говорю правду. Я набираю буквы. Это разное. — Это не разное. — Это разное, — сказала она твердо. — Когда ты говоришь правду, ты хочешь, чтобы тебя услышали. Когда я набираю буквы, я хочу, чтобы их прочли. Это не одно и то же. Он замолчал. Она была права, и он это знал. Он хотел, чтобы его услышали, и от этого его правда становилась громче, чем была. А она набирала буквы и не кричала, и от этого ее правда оставалась такой, какая есть. — Знаешь, что я думаю? — сказала она. — Я думаю, что мы все сейчас как эти буквы. Нас набирают, и мы становимся словами, и слова становятся строчками, и строчки становятся газетой, и газету читают вслух, и она меняется, потому что каждый читает по-своему. И никто не помнит, кто набрал эти буквы. Никто не помнит, что они были людьми. — Я буду помнить. — Ты будешь помнить, пока тебя не наберут. Она сказала это без горечи, почти нежно, и Этьен почувствовал, как что-то сжалось у него в груди. Он притянул ее к себе, и она положила голову ему на плечо, и ее волосы пахли свинцовой пылью и мылом. — Я не хочу, чтобы меня набрали, — сказал он. — Все не хотят. И все боятся. И все все равно идут. За окном опять крикнули, и на этот раз крик был громче. Кто-то бежал по улице и кричал: «Пруссаки! Пруссаки в Санлисе!» И сейчас же другой голос ответил: «Врешь!» И третий: «Сам врешь!» И началась ругань, которая в Париже была не руганью, а способом существования. Марта подняла голову. — Надо идти в секцию. — Не надо. — Надо. Если не пойдем, они решат, что мы против. — Пусть решают. — Этьен. — Что? — Если мы не пойдем, завтра в газете напишут, что мы не пришли. А послезавтра придут к нам. Он знал, что она права. Он всегда знал, что она права. Он сел на кровати и стал искать рубашку. Марта уже зашнуровывала ботинки. Она делала это быстро и ловко, как человек, который привык одеваться в темноте и не тратить на это времени. — Я люблю тебя, — сказал он. — Знаю. — Я не хочу, чтобы это кончилось. — И я не хочу. — Но оно кончится. Она остановилась. Посмотрела на него. В ее взгляде было что-то, чего он не видел прежде, — то ли жалость, то ли нежность, то ли страх, который она прятала от всех, кроме него. — Все кончится, — сказала она. — И мы кончимся. Но не сегодня. Она взяла его за руку, и они вышли на лестницу, и лестница была такая же темная, и Этьен считал ступени, а Марта держалась за его пояс, и ее пальцы были холодные, как всегда. На площадке третьего этажа все еще храпели. На четвертом все еще пахло капустой. На улице все еще кричали. И звезды над крышами светили на месте, как светили тысячу лет, и смотрели на них с тем же равнодушием, с каким смотрели на всех, кто жил, любил, боялся и умирал в этом городе. Они дошли до секции, и там уже было полно народу, и кто-то читал вслух «Друга народа», и слова падали в тишину, как камни в воду, и расходились кругами. Марта встала у стены и сложила руки. Этьен сел на скамью и открыл блокнот. И они слушали. И голосовали. И кричали «измена», когда кричали все.
© Copyright: Элен Де Труа, 2026.
Другие статьи в литературном дневнике:
|