Мир и война. Том II, гл. 2Глава вторая. Маркиз
Батист приехал сюда вместе с господином в июле 1791 года, когда из Парижа еще можно было уехать. Он был камердинером маркиза де Преваля, и он остался с ним не из любви, а по привычке. Двадцать три года он подавал ему сюртук, чистил сапоги, держал за спиной платок, когда маркиз потел на приеме, и знал за ним все мелочи, которые знает только слуга: что маркиз храпит на левом боку, что у него потеют ладони, когда он врет, и что он боится мышей до обморока. Батист мог бы уйти — в том году слуги уходили свободно, и многие ушли, — но он остался, потому что не знал, что делать со свободой. Свобода была вещью, которую он не умел держать в руках, как крестьянин не умеет держать вилку. И он остался. Трактир «Золотой лев» на Шлоссштрассе был не самым худшим в Кобленце, но и не самым лучшим. В нем было три этажа, и на всех трех этажах жили дворяне. На первом — те, кто еще мог платить. На втором — те, кто платил через месяц. На третьем — те, кто не платил вовсе и о ком хозяин говорил с той особенной вежливостью, которая хуже любого презрения. Маркиз де Преваль жил на втором. Он занимал две комнаты — одну для себя, одну для жены, — и это считалось почти роскошью, потому что семья де Ларошфуко, например, занимала одну комнату на четверых, включая двух дочерей на выданье, и все четверо спали по очереди, потому что кровать была одна. Утром Батист брил маркиза. Это была церемония, которую маркиз соблюдал даже в изгнании, потому что бритье было единственным, что еще отличало его от простолюдина. Он сидел перед осколком зеркала, вставленным в рамку, которую когда-то позолотили, но позолота облупилась, и под ней была видна дешевая сосна. Маркиз был худ, желт и раздражен. Его лицо обвисло, как у старой собаки, а глаза были красными оттого, что он плохо спал. Он спал плохо потому, что думал о деньгах. Денег не было. Вернее, они были, но их было так мало, что каждый день превращался в арифметику: заплатить за комнату или за обед, за вино или за свечи, за пудру или за дрова. Маркиз выбирал свечи, потому что без света нельзя было играть в карты, а без карт нельзя было выиграть. Это была логика человека, который проиграл уже все, что мог, но продолжал верить в следующий кон. — Сегодня я должен быть у герцога, — сказал маркиз, когда Батист снял пену у него с подбородка. — Он ждет меня к полудню. Приготовь серый сюртук. — Серый сюртук в починке, — сказал Батист. — Вчера порвались обшлага. Маркиз посмотрел на него так, как смотрят на человека, который напомнил о долгах при гостях. — Тогда синий. — Синий продан, — сказал Батист. — В прошлый вторник. За восемь ливров. Маркиз замолчал. Он смотрел в зеркало, в свои красные глаза, и в этом взгляде было что-то, чего Батист не видел прежде. Это было не отчаяние. Отчаяние — это когда человек ломает руки. Это было хуже. Это было равнодушие. Маркиз уже не удивлялся тому, что у него нет сюртука. Он привык. — Хорошо, — сказал он наконец. — Тогда я не пойду к герцогу. Герцог — дурак. Он не умеет отличить маркиза от лакея. Он сказал это тихо, без злобы, и Батист понял, что маркиз говорит не о герцоге. Он говорит о себе. Когда-то маркиз де Преваль был человеком, которого нельзя было не отличить. У него было три замка, четыреста крестьян, конюшня, свора собак и место в карете короля. Теперь у него был один сюртук, и тот в починке. И он знал это. Он знал это каждое утро, когда смотрел в осколок зеркала. И каждое утро он говорил себе, что это временно. Внизу, в общем зале, было шумно. Дворяне завтракали, то есть делали вид, что завтракают, потому что завтрак стоил денег, а денег не было. Кто-то пил воду и говорил, что вода полезна для здоровья. Кто-то пил вино и говорил, что вода вредна. За столом у окна сидел молодой шевалье де Сен-Клер, которому было двадцать два года, и он говорил громче всех. Он говорил о том, что нужно немедленно идти на Париж, что пруссаки слишком медлят, что Конде должен взять командование, что дворяне должны показать пример. Он говорил это каждый день, и каждый день ему никто не возражал, потому что возразить было нечего. Все хотели идти на Париж. Все хотели показать пример. Но идти было некуда, потому что пруссаки не двигались, Конде не командовал, а дворяне не были дворянами — они были постояльцами трактира. Шевалье был красив той красотой, которая бывает у людей, которые еще не все проиграли. У него были белые руки, тонкие усы и сюртук, который еще не был в починке. Сюртук был последним, что у него осталось, и он берег его, как берегут знамя. Он еще верил. Он верил, что через месяц будет в Париже, что восстановит монархию, что накажет якобинцев. Он не знал, что короля уже нет. Он не знал, что якобинцы через год будут наказывать его самого. Он жил в мире, который уже кончился, и в этом мире он был героем. Батист смотрел на него и думал: этот человек умрет красиво. И это будет единственное, что он успеет сделать. За соседним столом ссорились из-за места. Это была старая ссора, которой было уже полгода. Маркиз де Бельвю, толстый, с одышкой, требовал, чтобы его сажали выше виконта де Шантене, потому что его род старше на два поколения. Виконт, худой и злой, говорил, что род де Бельвю происходит от торговца солью, а не от крестоносцев, и что маркиз может сидеть хоть на полу, ему все равно. Они ссорились каждый день, за одним и тем же столом, за одним и тем же супом, и никто из них не замечал, что суп остыл. Это была не ссора. Это был ритуал. В изгнании у них не осталось ни земель, ни власти, ни будущего, но осталось место за столом. И они держались за него, как держатся за последнюю вещь. Батист стоял у стены, сложив руки, и смотрел. Он видел то, чего не видели они. Он видел, что хозяин трактира, толстый немец в фартуке, считает их не гостями, а должниками. Он видел, что служанки, молодые немки с русыми косами, смеются над ними на кухне. Он слышал, как они говорили: «Эти французы опять не заплатили». Он видел, что за окном, на улице, немцы смотрят на них с любопытством, как смотрят на обезьян. И он понимал то, чего не понимали они: они уже не дворяне. Они — зрелище для плебеев. Днем маркиз пошел к банкиру. Банкира звали Абрахам Мендельсон, и он был единственным человеком в Кобленце, который еще давал французам деньги. Он давал их под залог — под кольца, под табакерки, под портреты предков в золотых рамах. Маркиз нес ему табакерку. Табакерка была красивая: черепаховая, с миниатюрой, на которой была изображена женщина в голубом платье. Женщина была прабабкой маркиза, и табакерку подарил ей Людовик XV. Маркиз нес ее в кармане, и Батист шел за ним на два шага сзади и видел, как маркиз то и дело опускает руку в карман, чтобы потрогать ее. Он не хотел ее отдавать. Он отдавал не табакерку, а память о том, что когда-то был кем-то. Мендельсон сидел в конторе за столом, заваленным бумагами, и пил кофе. Он был вежлив. Он всегда был вежлив. Он взял табакерку, повертел ее в руках, посмотрел на миниатюру и сказал: — Пятьдесят ливров. — Она стоит двести, — сказал маркиз. — Она стоит столько, сколько за нее дадут, — сказал Мендельсон. — Здесь, в Кобленце, никто не покупает табакерки. Здесь все их продают. Маркиз помолчал. Потом сказал: — Сто. — Пятьдесят, — сказал Мендельсон. — И я не беру процентов. Это уже милосердие. Маркиз отдал табакерку. Он не торговался больше. Он понимал, что торг — это унижение, а унижение он не мог себе позволить. Он взял пятьдесят ливров, спрятал их в карман и вышел. На улице он остановился, посмотрел на свои руки и сказал Батисту, тихо, почти шепотом: — Знаешь, Батист, я никогда не думал, что буду продавать вещи. Я думал, что вещи — это навсегда. А они — как люди. Они уходят. Батист не ответил. Он не знал, что сказать. Он хотел сказать, что вещи — это только вещи, что табакерка — это не прабабка, что прабабка давно умерла и ей все равно, что будет с ее табакеркой. Но он не сказал. Он знал, что маркиз говорит не о табакерке. Он говорит о себе. И о том, что он тоже уходит. Вечером пришла новость. Она пришла не из Парижа, а из армии, от адъютанта, который прискакал в Кобленц с донесением. Пруссаки отступили от Вальми. Дюмурье их остановил. Герцог Брауншвейгский отвел войска. И вместе с этой новостью пришла другая, еще более страшная: французская армия не развалилась. Она стояла. Она сражалась. Она побеждала. В трактире «Золотой лев» сначала никто не поверил. Потом поверили и стали объяснять. Это измена, говорили одни. Герцог Брауншвейгский — предатель. Это политика, говорили другие. Пруссаки не хотят воевать за французского короля, у них свои дела. Это случайность, говорили третьи. Туман. Дождь. Дизентерия. Но все понимали: если пруссаки отступили, значит, возвращение откладывается. Значит, зима будет в Кобленце. Значит, табакерки будут продаваться еще дешевле. Шевалье де Сен-Клер, который еще утром требовал идти на Париж, сидел за столом и молчал. Он смотрел перед собой и не видел ничего. Маркиз де Бельвю и виконт де Шантене перестали ссориться и сидели рядом, как два старика на скамейке в парке, и молчали. Маркиз де Преваль вернулся в свою комнату, сел на кровать и долго смотрел на осколок зеркала. Он не плакал. Он просто смотрел. Батист стоял у двери и ждал, когда его позовут. Его не позвали. Ночью, когда все спали, Батист вышел на улицу. Было холодно. Над Кобленцем стояло небо, черное и звездное, и где-то далеко, за Рейном, за холмами, за лесами, была Франция. Он думал о том, что там сейчас. Там сейчас, наверное, тоже холодно. Там сейчас, наверное, тоже голодно. Там сейчас, наверное, убивают людей. И он подумал, что там, во Франции, у людей есть что-то, чего здесь нет. Не свобода. Свобода — это слово, которое он не понимал. У них было дело. У них была история, которая шла вперед, а здесь история стояла на месте, как часы, у которых сломалась пружина. Здесь были только воспоминания, ссоры из-за мест за столом и табакерки, которые продавались за полцены. Он вернулся в трактир и лег на свою койку в коридоре, у двери маркиза. Он лежал и смотрел в потолок и думал о том, что завтра будет то же, что сегодня. Маркиз будет бриться. Шевалье будет говорить о Париже. Маркиз де Бельвю будет требовать себе место повыше. А он, Батист, будет стоять у стены, сложив руки, и смотреть. И это будет продолжаться до тех пор, пока деньги не кончатся совсем. А потом — что потом? Потом маркиз умрет, и он, Батист, будет свободен. Свободен от чего? От человека, которому он отдал двадцать три года жизни. И он не знал, чего в этой свободе больше — радости или страха. *** Церковь в Сен-Совер стояла на холме, как стояла триста лет, но колокол с нее сняли еще в марте — отправили на переплавку, «на нужды Республики». С тех пор на колокольне висела пустота, и ветер гудел в ней так, что старухи крестились, когда проходили мимо. В церкви служил новый кюре, присланный из города. Его звали гражданин Лапорт, и он был молод, гладок, говорил складно и носил сутану, перешитую из старой. Он присягнул Республике, и за это ему положили жалованье — восемьсот ливров в год, — и он служил мессу по новому обряду, где поминали не короля, а Конвент, и где вместо «Господи, помилуй» пели «Да здравствует Республика». Половина деревни в церковь не ходила. Другая половина ходила, но смотрела в сторону. А в подвале дома, где жил старик по имени Бартелеми, пахло землей, плесенью и воском. Бартелеми было семьдесят три года. Он был кюре Сен-Совера сорок лет — с тех пор, как сюда его прислал епископ, и до того дня, как Республика потребовала от него присяги, а он отказался. Он не говорил речей. Он не писал памфлетов. Он просто сказал «нет» — тихо, как говорят «нет» про вещь, которую не отдадут, — и его вычеркнули из списков, лишили жалованья, а потом и вовсе велели покинуть пределы департамента в две недели. Он не покинул. Он спрятался в подвал. Подвал был неглубокий, но сырой. В нем стояли бочки с вином, которые хозяин держал не для продажи, а для себя, и между бочками было свободное место, где могли поместиться человек двадцать, если стоять тесно. На стене висел крест, сделанный из двух палок, обструганных ножом. На бочке лежал кусок хлеба — не освященный, обычный хлеб, черствый и темный, — и глиняная чашка с вином, разбавленным водой, потому что настоящего вина в деревне не было уже давно. Бартелеми служил здесь мессу каждое воскресенье, на рассвете, до того, как присягнувший кюре звонил в свой колокол — тот, что поменьше, оставшийся на церкви. Люди приходили по одному, по два, задворками, через огороды. Они не разговаривали. Они знали, что за укрывательство неприсягнувшего священника можно было получить шесть лет каторги — так было сказано в законе, и об этом говорили вслух на площади, чтобы все слышали. Но они все равно приходили. Не из героизма. Из упрямства. Из того особенного крестьянского упрямства, которое не спорит, не доказывает, а просто делает свое, пока его не остановят силой. Первой всегда приходила Мари Кутюрье, вдова, у которой было четверо детей и которая умела молчать так, как умеют молчать только те, кто всю жизнь прожил рядом с чужим горем. Она приносила яйца — два, три, сколько было, — и клала их у ног Бартелеми. Вторым приходил Жак, кузнец, огромный человек с обожженными руками, который не умел читать, но знал наизусть «Отче наш» и еще три молитвы, которым его научила мать. Третьим — старик, который не помнил своего имени, но помнил, что Бартелеми крестил его внука. Приходили и другие. Приходили те, кто голосовал за Республику, и те, кто не голосовал вовсе, и те, кто не знал, что такое Республика, но знал, что хлеб стал хуже, а налоги больше. Бартелеми служил быстро. Он не говорил проповедей — у него не было сил, а у людей не было времени. Он читал молитвы, которые знал наизусть, потому что книги у него отобрали, и раздавал хлеб, который был не хлебом, а памятью о хлебе. Люди преклоняли колени на земляной пол, и земля была холодная, и колени у них были старые, и они кряхтели, когда вставали. Но они приходили снова и снова. Потому что здесь, в этом подвале, среди бочек и плесени, было что-то, чего не было в церкви на холме. Не свобода. Не равенство. Что-то другое. Что-то, что было старше Республики и старше короля, и что не могло быть отменено никаким декретом. Однажды в подвал пришел человек, которого там не ждали. Это был Лапорт, присягнувший кюре. Он пришел не с солдатами и не с доносом. Он пришел один, вечером, когда стемнело, и постучал в дверь Бартелеми — не в ту, что вела в дом, а в ту, что вела в подвал, и Бартелеми открыл, потому что не боялся. Лапорт вошел и сел на бочку. Он был бледен. Он посмотрел на крест из палок, на чашку с вином, на хлеб, и сказал: — Я не враг вам, отец мой. Бартелеми не ответил. Он стоял и смотрел на него, и в его глазах не было ни гнева, ни презрения. — Я присягнул, потому что я верю в Республику, — сказал Лапорт. — Я верю, что Церковь должна служить народу, а не королям. Я верю, что священник должен быть гражданином, как все. — Я тоже верил, — сказал Бартелеми тихо. — Когда был молодым. Я верил, что Церковь можно очистить. Что она станет лучше… Я ошибался. — В чем? — В том, что ее можно очистить чужими руками людей. Церковь чистит Бог, а не Конвент. И не король. Лапорт опустил голову. Он был молод, и в его вере было больше надежды, чем знания. Он хотел, чтобы все было правильно — и на небе, и на земле, — и думал, что если подписать бумагу, то все станет правильным. Но бумага не сделала этого. Бумага только разделила деревню на две половины, и теперь эти половины смотрели друг на друга через улицу, как смотрят через реку, на которой нет моста. — Что мне делать? — спросил он. — Служи, — сказал Бартелеми. — Тебе люди тоже нужны. Им нужен кто-то, кто будет с ними, когда они умрут. Не важно, кто ты. Важно, что ты рядом. Лапорт ушел. Он не донес. Он не мог донести, потому что в подвале он увидел не врага, а старика, который делал то же, что и он, — только по-другому, и, может быть, лучше. Он не знал, что будет завтра. Он знал только, что сегодня он не может донести. Через неделю в деревню пришли солдаты. Их прислали из города, потому что кто-то донес — не Лапорт, кто-то другой, из тех, кто ходил в церковь на холме и видел, как соседи исчезают по утрам. Солдаты обыскали дом Бартелеми, но в подвале уже было пусто. Бочки стояли на месте, но крест исчез, и хлеб исчез, и старик исчез. Его спрятали в лесу, в землянке, которую вырыл Жак-кузнец, и там он прожил еще два месяца, пока его не нашли — не солдаты, а болезни. Он умер в землянке, один, и его похоронили в лесу, без имени, как хоронили первых христиан. Мари Кутюрье принесла туда хлеб и вино и оставила на пне. Она не знала, слышит ли он. Она знала только, что должна была это сделать. А Лапорт остался служить в церкви на холме. Он служил по новому обряду, и люди приходили, потому что он был добрый и потому что им было нужно хоть что-то. Но когда он говорил здравицы во славу Республики, они молчали. И в этом молчании было больше веры, чем в любом символе веры, потому что вера — это не слова. Вера — это когда ты приходишь в подвал, хотя за это дают шесть лет каторги, и кладешь два яйца у ног старика, который уже ничего не может тебе дать, кроме хлеба, который не хлеб, и вина, которое не вино. Война на юге шла своим чередом. Дезертиры уходили в горы, госпитали не закрывались, тиф не спрашивал, кто за Республику и кто против. А в деревнях, в подвалах и землянках, шла другая война — тихая, упрямая, без выстрелов. Она не попадала в газеты. О ней не писали в Конвенте. Но она была. И она была важнее, чем король, потому что король был один, а подвалов было много. *** А в Париже, на улице Сен-Дени, жил часовщик по имени Антуан Леруа, и у него была одна странность: он не заводил свои часы. В его мастерской, на полках, в витрине, на стенах висели десятки часов — настенные, настольные, карманные, — и все они стояли. Стрелки показывали разное время: одни застыли на полудне, другие на трех, третьи на семи, и ни одни не шли. Покупатели приходили, смотрели и уходили. Некоторые спрашивали, почему часы не ходят. Антуан отвечал одно и то же: «Потому что время сейчас не идет. Оно стоит». Он говорил это без улыбки, и люди уходили, думая, что он тронулся. А он не тронулся. Он просто заметил то, чего не замечали другие. В декабре, когда короля уже судили, а приговора еще не было, Париж жил в странном состоянии: все знали, что что-то будет, и никто не знал, что именно. Газеты писали одно, слухи говорили другое, секции требовали третьего. Люди ложились спать и не были уверены, что проснутся в том же мире, в котором заснули. И в этом незнании было не только страдание, но и странная, острая радость — радость человека, который стоит на краю и еще не упал. Он чувствует ветер. Он чувствует, как кровь стучит в висках. Он жив. Он жив сейчас, в эту секунду, и эта секунда — все, что у него есть. Антуан Леруа однажды сказал своему соседу, печатнику, слова, которые тот запомнил и потом повторял: — Раньше я думал, что время — это река. Оно течет, и ты плывешь. Теперь я думаю, что время — это дождь. Он идет, и ты стоишь под ним, и не знаешь, когда он кончится. И не знаешь, кончится ли вообще. Печатник спросил: — И что делать? Леруа пожал плечами и сказал: — Стоять. Пока дождь идет — стоять. А когда кончится — можно идти. Он не знал, что дождь только начинается. Он не знал, что будет с ним, с его мастерской, с его часами, которые стояли, как стояла вся Франция. Он знал только то, что знали все: сегодня ты еще жив, а завтра — неизвестно. И этого было достаточно, чтобы каждый день был и страшнее, и драгоценнее, и чтобы люди, сами того не понимая, жили так, как не жили никогда прежде — наотмашь, без запаса, без «потом», без черновика. История в том году не имела плана. У нее не было ни карты, ни компаса, ни вожатого. Она шла, как идет толпа в тумане: кто-то впереди кричит, кто-то сзади падает, кто-то в стороне плачет, и никто не знает, куда они идут, но все идут. И в этой толпе, в этом тумане, в этом дожде, который шел и не кончался, стояли люди — живые, испуганные, упрямые, — и каждый из них держал в руках свой день, как держат свечу на ветру: бережно, ладонью прикрывая, чтобы не задуло. © Copyright: Элен Де Труа, 2026.
Другие статьи в литературном дневнике:
|