Том II, глава 6

Элен Де Труа: литературный дневник

Глава шестая. Император



Он не хотел этой короны. Но стал последним императором Священной Римской империи


О его нежелании править империей не говорили вслух — ни в Вене, ни в свите, ни в габсбургских канцеляриях. Но об этом знали. Знали те, кто видел его в первые дни после первого марта, когда Леопольд II умер так внезапно, что смерть его показалась не волей Божьей, а чьей-то ошибкой, которую еще можно исправить, если подождать. Франц ждал. Он отказывался от короны. Два дня он стоял на своем — упрямо, почти по-детски, — и только исповедник, усталый человек с тихим голосом, убедил его, что корона — это не то, чего можно хотеть или не хотеть. Корона — это долг. Бог возложил его на плечи, и человек не имеет права отказываться.


Франц согласился. Не потому, что уверовал. Потому что спорить было бессмысленно.


Ему было двадцать четыре года. Он был худ, строен и слаб здоровьем, с той особенной бледностью, которая бывает у людей, выросших в тени дворцов и в тени чужих амбиций. Его воспитывал дядя, император Иосиф II, который считал его малоспособным и очень упрямым юношей, и это суждение, произнесенное однажды, шло за ним, как тень, шло годами, шло в коронационные залы и военные советы, и он знал о нем, и от этого упрямство его становилось еще сильнее, а неуверенность — еще глубже. Он обладал умеренными способностями, здравым суждением и необыкновенной памятью на лица и людей. Ему не хватало того, что нельзя приобрести: взгляда, проникающего в глубину и связь вещей, творческой силы духа, чтобы замыслить обширные планы, и того щедрого сердца, которое не знает покоя, пока не найдет средств для реформ. Он видел задачу своего правления в том, чтобы сохранить то хорошее, что уже есть. И в этом не было ни величия, ни подлости. В этом была честность человека, который знает свою меру и не пытается ее превзойти.


Коронация была назначена на четырнадцатое июля.


Об этом совпадении потом напишут много. Скажут, что история любит такие совпадения, что она смеется над людьми, которые думают, что управляют ею. В Париже в тот самый день, когда Франц II возлагал на себя корону Карла Великого во Франкфурте-на-Майне, толпы штурмовали Тюильри, и королевская власть во Франции догорала, как свеча, которую забыли затушить. Но во Франкфурте об этом не думали. Во Франкфурте думали о другом: о том, что империя, которой почти тысяча лет, получила нового главу, и что этот глава молод, и что времена трудны, и что нужно надеяться на Бога.


Франц стоял в соборе, и на нем были одежды, которые носили его предшественники, и корона, которая была тяжелее, чем он думал. Он не любил пышности. Еще во время коронации он обнаружил склонность к простоте и стремление к экономии, которое впоследствии обратилось у него в скупость. Но сейчас он не мог быть простым. Сейчас он был символом, а символы не имеют права на простоту. Он смотрел на лица князей, которые присягали ему, и думал о том, что половина из них думает не о нем, а о своих землях, и что вторая половина думает о Франции, где происходит что-то такое, чего никто не понимает до конца.


А потом была Вена. И в Вене была невеста.


Ее звали Мария Терезия. Она была дочерью неаполитанского короля, и ее выдали за Франца, когда он еще не был императором, а был просто эрцгерцогом, и когда первая его жена, Елизавета Вюртембергская, уже умерла, и он был вдовцом в двадцать два года. Мария Терезия была не красива той красотой, которую замечают с первого взгляда. Она была полна, румяна, с темными волосами и спокойными глазами, и в ней было что-то, чего не было в других: тепло. Не жар, не страсть, а именно тепло — ровное, тихое, как огонь в камине, который не бросает искр, но у которого можно согреться. Она родила ему тринадцать детей, из которых выжили семеро, и она была единственной, кому он позволял видеть себя уставшим.


В тот вечер, после коронации, когда все разошлись и свечи догорали, он сидел в ее комнате, и она расчесывала волосы, и он смотрел на нее и молчал. Она не спрашивала, о чем он думает. Она знала, что если он захочет, то скажет сам. Он сказал:


— Они называют меня императором. А я не чувствую себя императором. Я чувствую себя человеком, который стоит на дороге и не знает, куда она ведет.


Она отложила гребень и посмотрела на него.


— Дорога ведет туда, куда ведет, — сказала она. — А ты идешь по ней. Это все, что от тебя требуется.


Он покачал головой. Он не умел объяснить. Он не умел сказать, что корона — это не власть, а тяжесть, и что тяжесть эта давит не на голову, а на грудь, и что каждый день нужно делать выбор, о котором потом будут судить, и что он не уверен, что выбирает правильно. Он не сказал этого. Он просто взял ее руку и держал в своей, и в этом было больше, чем в любых словах.


А на западе, за Рейном, за лесами и горами, была Франция. И во Франции была революция.


Франц не понимал ее. Не потому, что был глуп, — потому что она была чужой. Она говорила на языке, которого он не знал: о правах человека, о равенстве, о свободе, которая не признает корон. Он вырос в мире, где корона была не просто металлом, а порядком, установленным Богом, и где сомневаться в этом порядке было все равно что сомневаться в том, что солнце встает на востоке.
Революционное пламя, вспыхнувшее во Франции, произвело на него неизгладимое впечатление. Он негативно относился к идеям Французской революции и опасался их проникновения в свои владения. И этот страх был не только политическим. Он был почти физическим. Он чувствовал, что где-то там, в Париже, люди делают то, что разрушает все, на чем держится его мир, и что если это не остановить, то оно придет и сюда, в Вену, в его дворец, в его семью.


Еще его отец, Леопольд, в феврале заключил союзный договор с Пруссией против Франции. Франц не отменил его. Он не мог отменить. Союз был делом рук его отца, и отменить его значило бы отменить отца. А Франц не умел отменять. Он умел только продолжать.


В апреле Франция объявила войну. Не ему — «императору Германии», как они писали, — но это было одно и то же. Война началась не с его выбора, а с выбора истории, и он принял ее так, как принимают дождь: без радости, без гнева, с сознанием того, что от него все равно никуда не деться. Император отправил в армию лишь очень слабый корпус, который в знаменитой кампании 1792 года не мог быть ничем иным, как бесстрастным зрителем ее операций. Он не был полководцем. Он знал это. Еще юношей, в двадцать лет, дядя взял его в поход против турок, и он показал характер послушный и настойчивый, но не обнаружил никаких задатков к оружию. Он не любил войну. Но он не мог ее избежать.


Осенью пришли вести одна хуже другой. Пруссаки, на которых была вся надежда, отступили от Вальми. Герцог Брауншвейгский, который должен был войти в Париж и восстановить короля, отвел войска. Австрийцы остались одни. Потом французы вторглись в Бельгию, и австрийская армия, которая едва насчитывала двадцать тысяч человек на всей границе, не смогла их удержать. При Жемапе французы разбили австрийцев, и Бельгия была потеряна. Франц узнал об этом в Вене, в тишине кабинета, и лицо его не изменилось. Он только сказал:


— Значит, так суждено.


И больше ничего. Он не кричал, не проклинал, не искал виноватых. Он просто принял это, как принимают еще один камень на дороге, которая и без того была тяжелой.


В августе умер Кауниц, старый канцлер, который был еще при Марии Терезии, и которого Франц не любил, но к которому привык. На его место пришел граф Филипп фон Кобенцль, человек более жесткий и более решительный, и военное командование Габсбургов во главе с фельдмаршалом Генрихом Ройссом видело конечной целью имперской политики «подавление анархии и восстановление доброго порядка и королевской чести во Франции». Франц слушал их и кивал. Он не спорил. Он не знал, как это сделать, но он знал, что это нужно сделать, и что если он не сделает этого, то анархия придет к нему.


А в сентябре пришла весть, которая была хуже всех остальных. Франция провозгласила республику. Королевская власть была упразднена. Людовик, брат его тетки Марии-Антуанетты, больше не был королем. Он был просто человеком, которого держали в тюрьме, и над которым нависла тень, тень гильотины, тень чего-то такого, чего Франц не мог и не хотел понимать.


В тот вечер он долго стоял у окна. За окном был Вена, тихая, благополучная, с фонарями и каретами, и где-то далеко, за горизонтом, был Париж, который горел. Мария Терезия подошла к нему сзади и положила руку ему на плечо. Он не обернулся. Он сказал:


— Они убьют короля. Не сейчас, но убьют. Я знаю. Они не могут оставить его живым. Он — это все, что они отрицают. Пока он жив, они не могут быть уверены в себе.


Она ничего не сказала. Она просто стояла рядом.


— А что, если они придут сюда? — сказал он тихо, почти шепотом. — Что, если они придут в Вену, и на улицах будут кричать не «да здравствует император», а что-то другое? Что, если мои подданные, те самые, которых я слушаю каждый день, те самые, которые уходят от меня утешенными, даже если я им не помог, — что, если они тоже захотят свободы?


Он не ждал ответа. Он знал, что ответа нет. Он знал только, что нужно стоять, и держать, и не отдавать, и что в этом «держать» и «не отдавать» — вся его жизнь, вся его суть, весь его долг. Он не был великим человеком. Он был человеком, который не хотел короны, но принял ее, потому что Бог возложил на него, и он теперь должен был нести ее, как несут крест, — без радости, без гордости, с упрямством, которое было сильнее страха.


Где-то в Лондоне, в Петербурге, в Берлине, в Мадриде другие короли и министры читали донесения и решали, что делать с этой чумой, которая идет из Франции. А здесь, в Вене, в кабинете с высокими окнами, стоял молодой человек с бледным лицом и смотрел в темноту, и думал о том, что он не хотел этого, и что теперь уже поздно.


Корона Карла Великого была тяжела. Но тяжелее была мысль о том, что где-то там, за горизонтом, люди нашли в себе силы сбросить короны — и что их пример может оказаться сильнее, чем все армии, которые он мог выставить против них.


***


Земля под здесь была похожа на тесто. Она раскисла от дождя, который шел всю ночь и не кончился к утру, и в ней увязали колеса пушек, в ней увязали ноги, и люди, уже не понимали, куда им идти и зачем. Деревня Неервинден лежала в низине, между пологими холмами, и с холмов было видно все: черепичные крыши, церковь с невысокой колокольней, ряды изгородей, и за ними — австрийцы. Австрийцы стояли на возвышенности, и их было много, и они не двигались.


Луи, волонтер из Парижа, сын столяра, стоял в третьей колонне, у левого фланга, и смотрел на эти холмы. Ему было двадцать три года. Год назад он стоял под Вальми, в тумане, и не видел ничего, кроме белого молока, и слышал только грохот, и думал, что умрет, и не умер. Тогда ему казалось, что это была победа. Теперь он знал, что это была случайность. Случайность, которая спасла Республику на один год. А год прошел, и вот он снова был в грязи, и снова ждал, и снова не понимал, что происходит.


Генерал Дюмурье стоял на холме, за колоннами солдат, и смотрел в подзорную трубу. Он был в сером сюртуке, забрызганном грязью, и лицо у него было спокойное, почти веселое — то лицо, которое он надевал, когда собирался отправить людей на смерть. Он говорил адъютантам: «Здесь мы их опрокинем». Он говорил это уверенно, потому что верил в свою звезду. Он всегда верил в свою звезду. Вальми, Жемап, Бельгия — все это было его звездой. И он думал, что Неервинден будет еще одной звездой. Он ошибался.


Битва началась в восемь утра, и началась она с атаки.


Французы пошли вперед восемью колоннами, и колонны были густые, тяжелые, и они должны были охватить оба фланга австрийцев и смять их. Так было написано в диспозиции. Диспозиция была красивая. На бумаге. На земле она стала чем-то другим. Колонны пошли, но пошли неровно: левая забежала вперед, правая отстала, середина застряла у заграждений, и в этой неровности уже было семя того, что случится потом. Люди не видели друг друга. Они видели только грязь под ногами и спину впереди идущего. Они слышали только барабан и собственное дыхание. Они не знали, где австрийцы. Они знали только, что где-то там, за холмом, есть враг, и что нужно идти вперед, потому что назад идти нельзя.


Первые ядра упали в грязь, не долетев. Потом упали ближе. Потом началось…


Австрийская артиллерия била с холмов, и ядра летели сверху вниз, и это было хуже, чем под Вальми, потому что там ядра летели наугад, в туман, а здесь они летели точно, в колонны, и колонны были густые, и промахнуться было невозможно. Ядро, которое попадало в колонну, вырывало из нее кусок, как вырывают кусок из хлеба, и на месте куска оставалась кровавая каша, и люди, которые шли сзади, переступали через нее и шли дальше, потому что остановиться было страшнее, чем идти.


Что-то ударило в землю рядом, и Луи обдало грязью, и он на секунду оглох, и ему показалось, что он умер. Потом слух вернулся, и он услышал крик. Кричал человек слева от него, молодой парень из Бретани, который еще утром смеялся и говорил, что австрийцы — это «колбасники», и что он их «съест на завтрак». Теперь он лежал на земле, и у него не было ноги, и он кричал не словами, а криком, который не имеет языка.


Луи не остановился. Он не мог остановиться. Сзади на него давили. Он просто перешагнул через кричащего и пошел дальше, и в этом «перешагнул» было все, чему его научила война: не смотреть, не думать, не останавливаться.


К полудню стало ясно, что атака захлебнулась.


Левая колонна, та, что забежала вперед, попала под перекрестный огонь и остановилась. Правая не успела подойти. Австрийцы не дрогнули. Они стояли на своих холмах, и их было больше, чем думали, и они были лучше обучены, и у них было больше пушек. И вот уже французские колонны начали подаваться назад — сначала медленно, потом быстрее, — и отступление стало тем, чем оно всегда бывает: давкой. Люди бежали не туда, куда им приказывали, а туда, где было меньше огня. Они бросали ружья, чтобы бежать быстрее. Они бросали ранцы. Они бросали все, что мешало. И в этой давке не было никакого порядка, никакой системы, никакого смысла. Была только грязь, и кровь, и страх, который был сильнее дисциплины.


Луи бежал вместе со всеми. Он не знал, куда бежит. Он знал только, что нужно бежать. Он упал в грязь, и кто-то наступил ему на руку, и он закричал, но никто не услышал. Он поднялся и побежал снова. Он потерял ружье. Он потерял шапку. Он потерял всех, кого знал. Он был один в толпе, которая неслась, как вода, и в этой воде не было ни товарищества, ни братства, ни Республики. Была только спина впереди и страх сзади.


К вечеру все было кончено.


Французы потеряли около четырех тысяч убитыми и ранеными, и тридцать орудий, и Бельгию, и веру в то, что их генерал знает, что делает. Австрийцы потеряли около трех тысяч, и это было все, что они потеряли. Они стояли на холмах, и смотрели, как французы уходят, и не преследовали, потому что им было не нужно. Им было достаточно того, что французы ушли.


А Дюмурье стоял в штабе, в доме на окраине Лувена, и смотрел на карту, и молчал.


Он не был глупцом. Он понимал, что произошло. Он знал, что битва проиграна не потому, что солдаты плохи, а потому, что он сам ее проиграл. Он знал, что левая колонна попала под огонь из-за того, что он не позаботился о разведке, и что правая не подошла вовремя из-за того, что он не рассчитал время, и что артиллерия молчала из-за того, что у нее не было снарядов, и что снарядов не было потому, что тыл развалился, а тыл развалился потому, что Республика не могла никого накормить и никого одеть. Он знал все это. И он знал, что в Париже его не будут слушать. В Париже его обвинят в измене. В Париже уже искали виноватого, и он был идеальным виноватым: бывший дворянин, бывший министр короля, человек, который говорил о порядке и не любил якобинцев.


И тогда он сделал то, что делают люди, которые не хотят быть виноватыми. Он решил, что виновата не он, а Республика. Он решил, что спасет Францию от нее самой. Он написал письмо принцу Фридриху Саксен-Кобургу, австрийскому главнокомандующему, и в письме предложил перемирие. Условия были простые: он уводит армию из Бельгии, а австрийцы не преследуют его, и он идет на Париж, чтобы восстановить конституцию 1791 года и посадить на трон короля. Кобург согласился. Кобургу было все равно, кто сидит в Париже, если Бельгия остается у Австрии.


Дюмурье не сказал об этом армии. Он сказал армии другое. Он сказал, что в Париже якобинцы хотят арестовать его и казнить, и что комиссары, которых прислал Конвент, едут с приказом схватить его и отвезти на суд. Он сказал, что это оскорбление для всей армии, потому что он — ее генерал, и что армия должна защитить его. Он сказал, что поведет их на Париж, и что там они наведут порядок. Он говорил это тем самым голосом, которым говорил под Вальми: спокойным, уверенным, почти нежным. И солдаты сначала поверили. Они любили его. Они помнили Вальми и Жемап. Они думали, что он снова их спасет.


Но потом они начали думать. А думать в армии — это всегда опасно. Думать начали не офицеры, а сержанты, капралы, рядовые. Начали с того, что кто-то сказал: «А зачем нам Париж?». И другой сказал: «Нас туда не звали». И третий: «Мы присягали Республике, а не генералу». И пошло. Слух пополз по бивакам, как крыса, и в этом слухе не было ничего героического. Он был простой: генерал хочет нас обмануть. Генерал хочет нас предать. Генерал — изменник.


Слух шел из уст в уста, и менялся, как всегда меняется слух. Сначала говорили: «Генерал хочет мира с австрийцами». Потом: «Генерал хочет вернуть короля». Потом: «Генерал уже продался, и австрийцы дали ему денег». Потом: «Австрийцы уже в Париже, и генерал открыл им дорогу». Каждый, кто повторял, добавлял что-то от себя, и слух становился больше и страшнее, и в конце концов он стал тем, чего боялись все: изменой.


Комиссары Конвента, которые приехали, чтобы разобраться в поражении, были арестованы по приказу Дюмурье. Их было четверо, и с ними военный министр Бернонвиль. Дюмурье велел схватить их ночью, в доме, где они остановились, и отвезти в лагерь, и там они сидели под охраной, и не понимали, что происходит. Они были представителями Республики, и их арестовал генерал Республики, и это было уже не поражение, а что-то другое, что-то такое, для чего еще не было слова. Слово появится потом — «вероломство» — но тогда, в ту ночь, его еще не было. Было только недоумение, и страх, и чувство, что земля уходит из-под ног.


А утром Дюмурье собрал армию. Он вышел перед строем, и снова говорил, и снова убеждал. Он говорил о Вальми, о Жемапе, о Бельгии, о том, что он всегда вел их к победе, и что теперь он поведет их к миру. Он говорил, что Париж захвачен врагами, что Конвент — это тирания, что Республика предана, и что они должны ее спасти. Он говорил долго. Он говорил красиво. Он говорил так, как говорил всегда, когда хотел, чтобы ему верили. Но на этот раз ему не поверили.


Первыми отказались два батальона волонтеров. Они стояли в первых рядах, и когда Дюмурье закончил, они не закричали «ура». Они молчали. И в этом молчании было больше, чем в любом крике. Потом кто-то из сержантов сказал громко, чтобы слышали все: «Мы не пойдем на Париж. Мы присягали Республике». И другой сказал: «Мы не изменники». И третий: «Долой предателя!».


Дюмурье смотрел на них. Он не ожидал этого. Он думал, что армия пойдет за ним. Он думал, что солдаты любят его больше, чем Республику. Он ошибался. Солдаты любили его, пока он побеждал. Когда он перестал побеждать, они вспомнили, что они не его солдаты, а солдаты Республики. И Республика была для них не словом, а чем-то, что дало им землю, или хлеб, или надежду, или просто имя — «гражданин», — которое было лучше, чем «подданный». Они не понимали политики. Они не читали газет. Но они понимали, что генерал, который ведет их против их же правительства, — это не генерал, а враг.


Дюмурье понял, что проиграл. Он понял это сразу, в одну секунду, и в эту секунду что-то в нем сломалось. И тогда он сделал то, что делают люди, которые не умеют проигрывать. Он повернул коня и уехал. С ним поехали несколько офицеров — человек двадцать, не больше, — и два кавалерийских полка, которые были укомплектованы иностранцами и которые не понимали, что происходит, и которым было все равно. Они уехали к австрийцам, и австрийцы приняли их, и это было все.


А Дюмурье ехал по дороге в сторону австрийских позиций и думал о том, что он все сделал правильно, и что его не поняли. Он думал о том, что он хотел спасти Францию от нее самой, и что Франция не захотела быть спасенной. Он думал о том, что он еще вернется, и что история рассудит его. Он не знал, что история уже рассудила, и что приговор не в его пользу. Он не знал, что его имя станет синонимом измены... Он думал, что он — трагический герой. А он был просто человеком, который проиграл битву и не захотел признать, что проиграл.



Другие статьи в литературном дневнике: