Том II, глава 5Глава пятая. Король
Он был умен. Это признавали даже те, кто не любил его. Но ум его был странного свойства: он схватывал все быстро и ничего не удерживал. Он мог увлечься идеей, человеком, проектом — и через месяц забыть о них, потому что появилось что-то новое. В юности он был добродушен, мягок, доступен; с возрастом эти качества остались, но обросли тем, что делает доброту бесполезной: нерешительностью, ленью, привычкой полагаться на других. Он не был зол. Он не был глуп. Он был слаб. И это было хуже, потому что слабость на троне — это не личный недостаток, а государственное бедствие. Его дядя, Фридрих Великий, не любил его. Это было известно всем. Старый король смотрел на племянника и видел то, чего не хотел видеть: человека, который унаследует все, что он построил, и не сумеет этим распорядиться. Фридрих умер шесть лет назад, и с ним умерла эпоха. Эпоха, в которой Пруссия была машиной, работавшей с точностью часов, где каждый винтик знал свое место. Фридрих Вильгельм получил эту машину в руки и не знал, что с ней делать. Вместо машины он построил при дворе нечто иное. В 1781 году, в Шарлоттенбурге, он был принят в орден розенкрейцеров. Это не было политическим решением. Это было духовным голодом — или, точнее, духовной ленью, потому что розенкрейцеры предлагали не поиск, а готовый ответ. Они говорили о тайных отцах, о невидимых учителях, о силах, которые управляют миром из темноты. И король, который устал от рационализма Просвещения, от холодного света, в котором не оставалось места для чуда, с радостью ушел в сумрак. Его духовником стал Иоганн Кристоф Вельнер, человек с узким лицом и фанатичным блеском в глазах, который семь лет спустя провел через короля Религиозный эдикт — указ о цензуре, о запрете «вольнодумства», о возвращении к строгой вере отцов. Просвещение, которое Фридрих Великий насаждал с таким тщанием, было отменено одной подписью. И подпись эта была поставлена не потому, что новый король верил в реакцию, а потому, что он верил в людей, которые говорили ему, что реакция — это путь к спасению. В том же году, когда во Франции пала Бастилия, в Берлине закрывали типографии. Пока в Париже кричали о свободе, здесь запрещали читать Канта. Кант был прусским подданным. Кант жил в Кенигсберге и писал о том, что человек должен мыслить самостоятельно. И король, который сам когда-то читал Вольтера и смеялся над предрассудками, теперь подписывал указы о том, что мыслить самостоятельно — опасно. Но это было только половиной дела. Другой половиной была армия. Прусская армия была легендой. Она была создана Фридрихом из ничего, из бедной страны, у которой не было ни денег, ни населения, ни выхода к морю. Он создал ее дисциплиной, муштрой, палкой. Он создал ее так, что она побеждала австрийцев, французов, русских — всех, кто стоял на ее пути. И легенда пережила своего создателя. Теперь, когда Европа смотрела на Пруссию, она видела то, что видела всегда: страну, которая умеет воевать. Но легенда — это не то же самое, что реальность. Прусская армия 1792 года не была той армией, что при Фридрихе. Это признавали даже ее офицеры. Она обросла жиром, как оброс ее король. Она стала медленной, тяжелой, уверенной в себе без причины. Она смотрела на французов, на «санкюлотов», на «адвокатов и лавочников», которые смели называть себя армией, и смеялась. Она шла на них, как идут на ярмарку, — с чувством превосходства, которое не нуждается в доказательствах. И это чувство было ее главной слабостью, потому что оно мешало ей видеть правду. Ею командовал герцог Карл Вильгельм Фердинанд Брауншвейгский. Ему было пятьдесят семь лет, он был племянником Фридриха Великого, он был опытным полководцем — и он был человеком, который всю жизнь провел в тени своего дяди и так и не научился быть самим собой. Он был осторожен. Он был методичен. Он был тем, кого называют «хорошим генералом» — в том смысле, в каком хорошим генералом называют человека, который не делает ошибок, но и не делает ничего выдающегося. У него была армия, которую считали лучшей в Европе, и он повел ее в страну, которую считал разложившейся, и он был уверен в успехе. Он даже написал манифест — тот самый, который должен был запугать Париж и который вместо этого воспламенил его. Манифест, в котором он грозил «военной экзекуцией» и «полным разрушением» Парижу, если королевской семье будет причинено малейшее насилие. Он писал его как солдат, который не понимает, что слова в революционной стране — это уже не слова, а порох. Он думал, что угрожает. А он поджигал. Армия шла медленно. Это было первой ошибкой. Пруссаки двигались с осторожностью, которая была бы похвальна в обороне, но в наступлении была губительна. Они брали Лонгви, брали Верден, но каждый день промедления стоил им больше, чем любое сражение. Дождь шел непрерывно. Дороги превращались в болота. Обозы отставали. Хлеба не было. И среди солдат начала распространяться болезнь, которая была страшнее французских пуль: дизентерия. Она шла по лагерю, как идет слух, — незаметно, от человека к человеку, через воду, через пищу, через руки. Сначала это были единичные случаи. Потом — десятки. Потом — сотни. Люди умирали не от ран, а от того, что их тело выворачивалось наизнанку, и они лежали в палатках, и их выносили, и хоронили в общей яме, и на следующий день яма была уже мала. К концу сентября, когда началось отступление, в строю оставалось семнадцать тысяч человек из тридцати четырех. Половина армии была мертва или больна. Половина!.. от болезни, от голода, от грязи, от того, что война — это не только пули, но и то, что остается после пуль. Двадцатого сентября произошло то, что потом назовут канонадой при Вальми. Это не было сражением. Это была артиллерийская дуэль, которая длилась несколько часов, и в которой ни одна сторона не добилась решающего преимущества. Французы стояли на холмах, и их пушки били по прусским колоннам, и прусские пушки били по французским. Ядра летели, земля дрожала, дым смешивался с туманом, и в этом тумане люди не видели друг друга и не понимали, что происходит. Герцог Брауншвейгский мог атаковать. У него было преимущество: французы стояли на открытом склоне, их колонны были видны, и один решительный удар мог их опрокинуть. Но он не атаковал. Он колебался. Он ждал. Он думал о том, что французы могут быть сильнее, чем кажутся, что у них могут быть резервы, что атака может провалиться. Он думал о том, что будет, если он проиграет — не в этот день, а вообще, в этой войне, в этой чужой стране, где все идет не так, как он планировал. И в этих мыслях была не трусость, а слабость. Армия была больна, обозы не приходили, солдаты не ели, и он знал, что наступление на Париж — это не победоносный марш, а долгая, медленная смерть... И он отступил. Отступление было хуже, чем поражение. Оно было позором, который не могли смыть никакие будущие победы. Прусская армия, которая шла на Париж, чтобы восстановить короля и наказать революцию, уходила из Франции, гонимая дизентерией и дождем. Она уходила, оставляя за собой могилы, и в этих могилах лежали не герои, а люди, которые умерли от поноса, от голода, от того, что их командиры не сумели их накормить и не сумели ими распорядиться. Легенда о непобедимости Пруссии умерла здесь, в этой грязи, в этом тумане, в этой канонаде, которая ничего не решила, но после которой все стало другим. А в Берлине король ждал. Он ждал новостей, и новости приходили одна хуже другой. Сначала — что армия подошла к Вердену. Потом — что Верден пал. Потом — что армия стоит под Вальми и что завтра будет сражение. Потом — что сражения не было, была канонада, и что армия отступает. Потом — что отступление продолжается, что больных тысячи, что солдаты умирают, что дисциплина падает, что офицеры не знают, что делать, что герцог молчит и не отдает приказов. И король, который никогда не умел принимать решения, сидел в своем дворце и не знал, что делать. Он не поехал к армии. Он не вызвал герцога. Он не написал манифеста. Он просто ждал, и в этом ожидании было что-то от человека, который привык, что за него все решают другие, и который вдруг обнаружил, что другие не могут решить ничего. Пруссия, которая шла на Францию, чтобы восстановить порядок, обнаружила, что порядка нет ни там, ни здесь. Армия, которая считалась лучшей в Европе, таяла от болезни и дезертирства. Король, который считался просвещенным монархом, подписывал указы о цензуре и слушал мистиков. А война, которая должна была быть короткой прогулкой, становилась тем, чем она всегда становится: долгой, грязной, бессмысленной бойней, в которой никто не знает, за что он умирает. Где-то далеко, в Париже, в это самое время Дантон говорил о том, что нужно бить первыми, и зал ревел от восторга. Где-то в Арденнах Луи, волонтер из Парижа, лежал в грязи под Неервинденом и смотрел, как его генерал уезжает к австрийцам. Где-то в Вене молодой император Франц смотрел в окно и думал о том, что революция может прийти и к нему. А здесь, в Берлине, в тишине дворца, где пахло воском и ленью, сидел человек, который получил корону, и не знал, что с ней делать. Он был не злым. Он был не глупым. Он был просто слабым. И этого было достаточно, чтобы Пруссия, которая до него была машиной, при Фридрихе Вильгельме II стала тушей — большой, тяжелой, которая двигалась медленно и не туда, куда нужно. Легенда умерла под Вальми. Не в тот день, когда прусская армия отступила, а в тот день, когда стало ясно, что она отступает не потому, что ее разбили, а потому, что она не может идти дальше. Она не была побеждена. Она была изношена. И в этом износе было что-то более страшное, чем поражение, потому что поражение можно исправить, а изношенность — нет. Пруссия стала страной, которая считала себя великой, и вдруг обнаружила, что величие — это не то, что дается навсегда. Его нужно поддерживать. А поддерживать было некому. *** Крепость Верден построил архитектор Вобан при Людовике XIV, и тогда она была жемчужиной военной мысли — бастионы, равелины, казематы, рвы, — и тогда она защищала границу, и тогда в ней был смысл. Но времена Людовика XIV прошли. Укрепления, заброшенные со времен следующего короля, имели серьезные изъяны: отсутствовали парапеты на валах и шестьсот метров стены, окружавшей город. Шестьсот метров — это не брешь, это приглашение. Это дыра, в которую может войти армия, и никто не заметит, потому что защищаться некому. В августе гарнизон состоял из трех с половиной тысяч человек — национальных гвардейцев, линейных солдат, нескольких артиллеристов, — и это было все, что стояло между Верденом и шестьюдесятью тысячами пруссаков, австрийцев и гессенцев, которые шли на него, как вода идет с гор. Герцог Брауншвейгский, который командовал ими, не торопился. Он никогда не торопился. Он был человеком метода, и метод его был прост: подойти, окружить, предложить сдаться, а если не сдадутся — разрушить. Он не любил разрушать, но умел. Двадцатого числа пруссаки подошли к Вердену. Двадцать девятого началась осада. Тридцатого и тридцать первого шел обстрел, методичный, спокойный, как работа ремесленника. Ядра падали на город, и в городе не было убежищ, потому что подвалы были неглубокие, а стены — не толстые. Жители прятались, где могли. Кто-то ушел в поля, но поля были пусты, потому что урожай еще не убрали, и убирать его было некому. Кто-то остался, и сидел в темноте, и слушал, как рушится то, что казалось вечным. Комендантом крепости был полковник Николя Борепер. Ему было пятьдесят пять лет, он был офицером старой школы, и он верил в две вещи: в дисциплину и в честь. Он не был якобинцем. Он не был республиканцем. Он был солдатом, которому дали приказ держаться, и он собирался держаться. Но приказ — это бумага, а бумага не может остановить пушечное ядро. Первого сентября городской совет собрался в ратуше. Совет состоял из людей, которые не умели воевать и не хотели умирать. Они видели, что стены рушатся, что гарнизон тает, что помощи нет, и что пруссаки стоят на высотах и смотрят на них, как смотрят на еду. Они спросили Борепера: «Что делать?» Он ответил: «Держаться». Они спросили: «Сколько?» Он ответил: «До конца». Они спросили: «А потом?» Он не ответил, потому что ответа не было. Второго сентября городской совет проголосовал за капитуляцию, несмотря на возражения полковника Николя Борепера, коменданта крепости. Он вышел из ратуши, и шел домой, не смотря по сторонам. Он знал, что будет дальше. Он знал, что его имя будет вписано в списки тех, кто сдал крепость, и что в Париже, где ищут виноватых, его сделают первым. Он знал, что его честь — это единственное, что у него осталось, и что ее нельзя сохранить, если сдаться. Он вошел в дом, и его слуга увидел, как он что-то быстро пишет, и вышел. Через несколько минут слуга услышал выстрел. Борепер лежал мертвый, и его «быстрое письмо» было коротким прощанием самоубийцы. Он выбрал смерть, а не сдачу деспотам, как было написано потом на его эпитафии. Его вдове дали пенсию, а ему место в Пантеоне. Это было все, что могли дать. Живым было нужно другое. Пруссаки вошли в Верден на следующий день. Они были спокойны, вежливы, дисциплинированы. Они не грабили, потому что грабеж был не в их правилах. Они просто заняли город, и с высот смотрели на дорогу, которая вела в Париж, и дорога была открыта. Гарнизон получил право уйти во внутренние районы Франции. Солдаты ушли, и с ними ушли те жители, кто мог уйти. Остались те, кто не мог, — старики, женщины, дети, — и они смотрели на пруссаков и ждали, что будет. А в Париже в это самое время происходило то, что потом назовут Сентябрьскими расправами. Новость о падении Вердена пришла в ночь с первого на второе сентября, и стала сигналом к убийствам. Это не было совпадением. Это была причина и следствие, соединенные в одну цепь. Париж боялся, что пруссаки идут, что они будут здесь через неделю, через три дня, завтра. Париж боялся, что аристократы, даже те, которые сидят в тюрьмах, поднимутся, когда пруссаки подойдут, и ударят в спину. Париж боялся, что тюрьмы — это пороховой погреб, и что искра уже горит. Второго сентября, около двух часов дня, был отдан приказ закрыть заставы. В половине третьего ударили в набат, и кровь потекла. Сначала в тюрьме Карм, где держали священников, отказавшихся присягнуть Республике. Потом в Аббатстве, где держали дворян, политиков, всех тех, кого подозревали в измене. Потом в Ла-Форс, в Консьержери, в Бичетре, в Сальпетриере. За сутки было убито больше тысячи человек, и убийства продолжались еще четыре дня. Убивали не солдаты. Убивали санкюлоты, федераты, национальные гвардейцы — те самые люди, которые стояли в очередях, которые голодали, которые боялись, которые искали виноватого. Они приходили в тюрьмы с пиками, с топорами, с ружьями, и устраивали суд. Быстрый суд. Народный суд. Они спрашивали: «Ты аристократ? Ты священник? Ты изменник?» И если ответ не нравился, они убивали. Не потому, что были злодеями, а потому, что были испуганы. Страх делает людей жестокими, потому что жестокость — это способ вернуть себе ощущение власти над миром, который вышел из-под контроля. В Карм привели сто шестьдесят священников. Их вывели во двор, и там был «суд» из двенадцати «комиссаров», которые должны были решить, кто виновен, а кто нет. Священники стояли и ждали. Некоторые из них были старые, некоторые — молодые, некоторые — испуганные, некоторые — спокойные. Их спрашивали, присягали ли они Республике. Те, кто говорил «да», могли жить. Те, кто говорил «нет», умирали. Но многие не успевали сказать ничего. Толпа была нетерпеливой. Толпа хотела крови, потому что кровь была доказательством того, что они еще что-то могут. В Аббатстве было еще хуже. Там был человек по имени Майар, который руководил убийствами. Он был неглуп, он руководил, он распределял деньги, найденные у убитых. Он не был безумцем. Он был человеком, который делал работу. И эта работа была страшнее безумия, потому что в ней был порядок. Убийства шли по плану, по спискам, по очереди. Людей вызывали по именам. Они выходили, и их убивали. Это было не стихийное безумие, а бюрократия смерти. Принцесса де Ламбаль, которая была близка к королеве, была обезглавлена. Ее голову насадили на пику и понесли к Тамплю, где держали королевскую семью, и держали перед окнами, чтобы королева увидела. Это было не просто убийство. Это было послание. Это было доказательство того, что старого мира больше нет, и что пощады не будет. Этьен Лемер был в это время в секции. Он слышал набат, и он знал, что он значит. Он вышел на улицу, и улица была полна людей, которые бежали куда-то, и он побежал вместе с ними, потому что в толпе нельзя стоять. Он не знал, куда бежит. Он знал только, что нужно быть вместе со всеми, потому что вместе — не так страшно. Он дошел до Аббатства, и остановился у ворот, и смотрел. Он видел, как выводили людей. Он видел, как их убивали. Он видел кровь, которая текла по камням, и которая не успевала свернуться, потому что ее было слишком много. Он видел лица убийц, и в этих лицах не было ненависти. Была сосредоточенность. Было что-то похожее на удовлетворение, но не радость. Он видел лица жертв, и в этих лицах было разное: у одних — ужас, у других — достоинство, у третьих — пустота. Он видел, как один старик, священник, отказался встать на колени, и его убили. Он видел, как одна женщина просила за мужа, и ее убили вместе с ним. Он видел, как ребенка, мальчика лет двенадцати, вывели во двор, и он не понимал, что происходит, а его убили, потому что он был сыном аристократа, а значит, тоже был врагом. Этьен не кричал. Он не пытался остановить безумие. Он стоял и смотрел, и в этом «смотрел» было все, что он мог сделать. Он журналист, он человек слова, и он знал, что слова здесь не работают. Здесь работают пики и топоры. Здесь работает страх. И он, Этьен Лемер, был частью этого безумия, потому что он писал о том, что «они идут», и его слова помогли создать ту ярость, которая сейчас убивала. Он выбрал Республику, и Республика выбрала кровь. И он не мог от этого отказаться, потому что отказ был бы предательством, а предательство было хуже смерти. Мари нашла его у ворот. Она взяла его за руку и сказала: «Пойдем». Он не двинулся. Она сказала: «Этьен, пойдем». Он посмотрел на нее, и в его глазах было что-то, чего она не видела прежде. Это было не отчаяние. Это был такой же страх. Он сказал: «Я не могу». Она сказала: «Можешь». И она потянула его за руку, и он пошел, потому что она была сильнее, чем он. Они шли по улицам, и на улицах было тихо. Не потому, что все кончилось, а потому, что все устали. Убийцы устали убивать. Жертвы кончились. Толпа разошлась по домам. В домах люди сели за столы, и ели, и пили, и говорили о том, что «дело сделано». А на камнях у тюрем осталась кровь, и ее не смывали, потому что смывать было некому, и потому что кровь на камнях — это тоже память. Дома Этьен сел на кровать и долго молчал. Мари сидела рядом и не спрашивала. Она знала, что он скажет сам. Он сказал: — Я думал, что мы боремся за свободу. А мы боремся за то, чтобы убивать первыми. Она сказала: — Ты не убивал. — Я писал. Я писал, что пруссаки идут. Я писал, что есть изменники. Я не убивал, но я был там, и я ничего не сделал. — Ты не мог ничего сделать. — Знаю. И это самое страшное. Я не мог. Никто не мог. Мы все хотели остановить это, и никто не остановил. Она взяла его за руку. Ее пальцы были холодны, как всегда. Она сказала: — Мы живы. Это тоже чего-то стоит. Он посмотрел на нее. В ее глазах была не жалость, а что-то другое — упрямство, которое было сильнее жалости. Она сказала: — Мы живы, и мы будем жить. И мы будем помнить. И когда-нибудь кто-нибудь напишет об этом, и напишет правду. Не так, как пишут в газетах, а так, как оно было. С кровью. С болью. С людьми, которые не знали, что делают. Он кивнул. Он не знал, напишет ли он когда-нибудь эту правду. Он знал только, что не может не писать. Это было единственное, что у него осталось. За окном шел дождь. Он шел и в Вердене, где пруссаки стояли на стенах и смотрели на дорогу в Париж, и в Париже, где кровь на камнях смешивалась с водой и уходила в сточные канавы. Он шел везде, одинаковый, равнодушный, и в этом равнодушии было что-то утешительное, потому что дождь не различает победителей и побежденных, убийц и жертв, правых и виноватых. Он просто идет. И люди под ним просто живут. И умирают. И это все, что можно сказать о человеке, — что он жил, и что он умер, и что между этими двумя точками было что-то, что он называл своей жизнью.
© Copyright: Элен Де Труа, 2026.
Другие статьи в литературном дневнике:
|