Итак, руководитель партии «Миллий тикланиш» и одновременно депутат Олий Мажлиса Алишер Кадиров после гибели узбекистанца, избитого ОМОНом в Хабаровске призвал уезжать из России «как можно скорее». Он заявил: «Никакой доход не стоит слёз ваших родных». В свою очередь, журналист Ильёс Сафаров напомнил, что для возвращения мигрантов нужны гарантированные рабочие места.
Мне кажется, в нынешних условиях А.Кадыров прав - Россия является токсичной страной и она тянет за собой в коллапс другие государства, которые увязаны плотно и интенсивной социально-экономическими связями: трудовая миграция, торговля. инвестиции, оборонный союз, банковские контакты и т.д. За это время, пока от 3 до 5 млн. гастарбайтеров работали за рубежом, включая Россию, можно было создать рабочие места в Узбекистане.
Рассмотрим статистические данные. Объём поступивших денежных переводов в Узбекистан — все источники населения, главным образом трудовые мигранты: 2016 год - $4,84 млрд., 2017 - $5,80 млрд., 2018 - $7,13 млрд., 2019 - $7,61 млрд., 2020 - $8,55 млрд., 2021 - $7,08 млрд., 2022 - $9,28 млрд., 2023 - $15,51 млрд., 2024 год. - $14,8–16,6 млрд. Итого за период 2016–2024 годы (суммарно), примерно $82–85 млрд. Эти данные отражают все денежные переводы физических лиц (remittances), регулярные выплаты мигрантами домой. Большая часть приходится на трудовых мигрантов, особенно в России, Казахстане и др., и учитывается в статистике переводов.
В экспертных публикациях нет единой фиксированной цифры, сколько денег в развивающихся странах тратится на создание одного рабочего места, потому что это сильно зависит от типа занятости, отрасли, уровня технологичности и подхода программы. Тем не менее можно ориентироваться на типовые оценки из исследований экономистов и международных организаций.
В обзорах эффективности проектов, например, стоимость создания одного рабочего места в рамках государственных программ по поддержке занятости, трудоустройству, доступу к финансам часто оказывается относительно низкой — от нескольких сотен до нескольких тысяч долларов:
- публичные работы — порядка $390 на работу (но временная, с низкой оплатой);
- услуги по поиску работы и обучению — в среднем $180–$4,7 тыс. на работу;
- прямые инвестиции в фирмы — около $14 тыс. на рабочее место при условии, что это действительно новые рабочие места у работодателей, а не только краткосрочная занятость.
Для устойчивых рабочих мест, создаваемых через инвестпроекты (например, новые предприятия, заводы), цифры заметно выше. По оценкам экономистов:
- около $20–$30 тыс. на рабочее место — если проект действительно создает устойчивую занятость и требует оборудования, инфраструктуры и капитала;
- такие расчеты выходят, например, из анализа вложения $10 млн., которое могло бы напрямую создать около 300 рабочих мест в отдельных секторах ($30 тыс. на место).
Таким образом, в развивающихся странах для устойчивого создания одного полноценного рабочего места через инвестиции в бизнес требуется примерно $10–$30 тыс. и более. Для временных государственных рабочих мест эта стоимость может быть намного ниже — $300–$5 тыс.
Если рассматривать 85 млрд. долларов переводов мигрантов как потенциальный фонд для создания рабочих мест, то эти средства в теории могли бы создать от около 2,8 млн (при $30 тыс./место) до сотен миллионов (если использовать низкозатратные формы занятости) рабочих мест при очень разных подходах к политике занятости. То есть можно было бы обеспечить именно тех гастарбайтеров, которые сейчас трудятся за пределами родины.
Что означают 85 млрд. долларов в реальных масштабах? Если взять консервативный сценарий, близкий к реальности Узбекистана, то можно показать вложения в сектора и сферы:
- 50% — лёгкая промышленность и агропереработка;
- 30% — малый бизнес и услуги;
- 20% — инфраструктура.
Тогда 85 млрд. долларов могли бы дать 2,5–3,5 млн устойчивых рабочих мест, плюс косвенные рабочие места (логистика, сервис, транспорт). То есть да — по масштабу это сопоставимо с числом мигрантов.
Получается, Узбекистан располагает капиталом для создания рабочих мест, однако необходимо знать несколько принципиальных моментов.
Во-первых. Это не инвестиционный фонд. Эти $85 млрд. — не сконцентрированный капитал, а миллионы мелких переводов; распределённых по годам; уходящих в семьи с разным уровнем доходов и рисков. Большая часть этих денег шла на выживание и социальную стабилизацию, а не на накопление капитала: еда, медицина, образование детей; жильё как форма защиты от инфляции; свадьбы и семейные обязательства как элемент социальной структуры.
Во-вторых. Создание рабочих мест — не задача домохозяйств. Даже если у семьи есть 5–10 тыс. долларов, то у неё нет доступа к инфраструктуре; нет масштабов;
нет институтов защиты бизнеса; нет гарантированного рынка сбыта.
Создание рабочих мест — это функция, прежде всего, государства, финансовой системы, промышленной и экспортной политики.
Домохозяйства рационально выбирают тезаврирование, потому что бизнес рискован; институты слабые; правила могут меняться задним числом. С экономической точки зрения это не иррациональность, а адаптация к рискам.
Создание рабочего места — это не просто «вложить деньги». Чтобы рабочее место удерживало человека в стране, нужны стабильный спрос; доступ к рынкам; логистика; энергия; предсказуемая налоговая и правовая среда. Если этого нет, то даже созданное место:
- платит меньше, чем миграция;
- нестабильно;
- закрывается при первом шоке.
Именно поэтому мигрант рационально выбирает решение: «Лучше работать за границей и построить дом, чем рискнуть всем и открыть бизнес дома». Узбекистан де-факто получил гигантский внешний трансферт капитала, но не имел институционального механизма его превращения в массовые рабочие места. И это структурная проблема, а не моральная.
Чтобы 85 млрд. превратились в рабочие места, нужны были:
- индустриальные зоны с готовой инфраструктурой;
- дешёвое и длинное кредитование;
- защита собственности;
- гарантированный экспортный доступ;
- централизованное «собирание» этих денег в проекты.
Ничего из этого массово не существовало до конца 2010-х из-за политики Ислама Каримова, который своих же соотечественников презрительно называл "дангаса", а также масштабной коррупции во всех ветвях власти. Поэтому население сделало рациональный выбор:
- недвижимость — защита от инфляции;
- золото — ликвидность;
- свадьбы — социальный капитал;
- автомобили — инструмент дохода или мобильности.
Это не про иррациональность, это про отсутствие альтернатив.
Этим самым я хочу сказать, что переводы мигрантов были сопоставимы с объёмом инвестиций, достаточных для обеспечения занятости этих же людей. Однако эти деньги не были сосредоточены; не сопровождались институтами; не могли автоматически превратиться в рабочие места. Поэтому трудовая миграция в данном случае — не провал, а замена отсутствующей промышленной и инвестиционной политики. А она отсутствовала, потому что ни Олий Мажлис, ни Кабинет Министров, ни региональные власти особо этим не занимались или занимались слабо. А люди не могли это сделать индивидуально, в свою очередь, государство не смогло (или не захотело) превратить этот поток в индустриальный рычаг, и миграция стала заменой экономической политики.
Мы используем файлы cookie для улучшения работы сайта. Оставаясь на сайте, вы соглашаетесь с условиями использования файлов cookies. Чтобы ознакомиться с Политикой обработки персональных данных и файлов cookie, нажмите здесь.
