Смотрю Такси-блюз. Заветренный винегретФильм: «Такси-блюз», Павел Лунгин, 1990 год.
Картина вышла на изломе эпох — в самый канун исчезновения страны, которую она изображает.
Фильм Лунгина получил приз за лучшую режиссуру в Каннах. Зайченков — заслуженный артист России, но в девяностом он был просто мощным, фактурным исполнителем, которого навсегда заслонил собой Мамонов. Смотрю и записываю. Фильмы девяностых — это всегда особая оптика. Ни до, ни после такого света не было. Он не кинематографический в привычном смысле — он какой-то заветренный, словно объектив протерли тряпкой, которой до этого вытирали руки после ремонта «Волги». Атмосфера плотная, как перестоявший кисель. В кадре словно не жизнь, а её изучение под мелкоскопом. И объект изучения наиболее подходящий — инфузория-туфелька по имени советский обыватель, которая уже начала метаться в капле воды перед тем, как эта вода испарится начисто. Лунгин снимает Москву — но не парадную, не ту, что с открыток. Он снимает город-контраст: монументальные сталинские проспекты, где богема в дорогих шмотках (или в том, что за них принимает новое время) скользит мимо железных кнопок-муравьев — обслуги, которая эту богему катает, кормит и убирает за ней. И сразу понимаешь: перед тобой не просто фильм про музыканта и таксиста. Перед тобой — печальное продолжение. Продолжение той мужской, надрывной русской истории, что началась когда-то с «Калины красной» Шукшина. И даже с монументального «Место встречи изменить нельзя» - только там сыщики были рыцарями, а здесь мусора (простите за жаргон) стали промышленностью. Промышленностью по перевалке людей. Задержал - оформил (по возможности попользовался в личных целях)- сдал - забыл. Конвейер. Москва у Лунгина — вечный город. Это важно. Он не просто узнаваем, он архетипичен.
Буквы уже вывески, но ещё не музей. И этот абсолютно чуждый скандинавский дом со стеклянной парадной и тропическими деревьями в кадках в вестибюле, в котором прячется герой Мамонова — Лёша Селиверстов. Музыкант. Архитектура чужого счастья — и внутри этого корабля русский маргинальный гений скрывается от монументального таксиста, словно сошедшего сразу со всех советских муралов. Но вот что мучительно. Что делает просмотр почти невыносимым. Пётр Мамонов. Его личное обаяние — это катастрофа для режиссёра. Он перетаскивает одеяло на себя полностью. Зайченков играет мощно, фактурно, даже страшно — его герой, таксист Шлыков, это абсолютный монолит советского человека, который дорос из винтика до социальной величины, оседлал важную социальную функцию (у него же представительская машина практически в неограниченном пользовании, «Волга», символ статуса). Но Мамонов с его глазами, с его пластикой, фактиурой, с его надрывом и нечеловеческой искренностью — он как чёрная дыра. Всё внимание — туда. И когда в кадре оба, возникает странное напряжение.
Не в пошлом смысле. А в том, что мужчины здесь рассматривают друг друга как соперники, но через призму такой близости, какая бывает только у врагов или у любовников. В некоторых ракурсах, особенно когда Зайченков в майке-алкоголичке с бритой головой и взглядом исподлобья — он вдруг неуловимо напоминает русского парня из «Жаркого соперничества» (помните этот странный сериал?). Та же бычья мощь, та же неспособность сказать главное. На психику здорово давит обилие мужской истеричности в кадре. Крики, драки, пьяные объятия, мордобой и внезапные танцы. Много мужского тела - волосатого, мускулистого, мускусного - Зайченкова. И по-женски изящного, подростоково-женского - Селиверстова. И дедуля в аккуратных накрахмаленных рубашках и элегантных подтяжках. Но с динамикой, которую можно сравнить с полетом шмеля Римского-Корсакова.
Думаю, ответ прост и страшен: показать отвратительность СССР. Через сермяжную героику. Сквозь причудливую ностальгию. Показать именно отвращение. Запахи. Звуки. Цвета. Посмотрите на квартиру Шлыкова. Критики часто говорят о нём как о положительном герое — мол, работяга, простой парень, душа нараспашку. Но я смотрю на интерьер.
Это не дом — это ангар для хранения. Место смены масок и образов за театральными кулисами. При этом — дедуля, его сожитель, старик с орденами на пижаме, который у себя в комнате оборудовал настоящий мещанский рай. Чистые салфеточки, наливочки, проигрыватель, порядок, коврик на стене, металлическая кровать с шариками. Иерархия общества проступает сквозь эти стены: старик-фронтовик устроил в своём маленьком царстве обывательского рая, а Шлыков, мужик в расцвете сил, существует в хаосе. Потому что ему так «по-русски» положено. Потому что душа требует мощи, контроля, а не уюта. Лунгин перечисляет пороки, как патологоанатом — содержимое желудка. Алкоголь — рекой. Вещества — в виде аптечных таблеток, где они были в свободном доступе и от которых герой Мамонова превращается в тряпку. Проституция — не как грех, не как товар, а как сфера жития. Нижняя мораль — когда можно сдать друга, ударить слабого, украсть последнее. Клановость: таксисты — своя цеховая мафия, музыканты — богема, которая презирает таксистов. Бандитизм — ещё не оформившийся в братков-спортсменов, но уже изготовившийся в хищном прыжке. Бедность — не красивая, а унизительная. Культ физической силы. Смотрите на Зайченкова — он же не человек, он медведь. Его злоба какая-то абсолютная, не животная жестокость, а модус поведения, встроенный в систему. Надрыв в этом обществе — постоянный, окружает все как гул трансформаторной будки. Все живут неестественно, вымученно, на изломе. Ни одного спокойного, естественного движения. Даже когда пьют чай — пьют так, будто это последний стакан перед расстрелом.
Что оставляет фильм? Ощущение, что тебя вываляли в битом стекле и заставили смотреть на солнце сквозь мутную лупу. «Такси-блюз» — это диагноз, а не история. Лунгин снял не про то, как музыкант-неудачник силой обстоятельств свалился в экзистенцию таксиста-маргинала. Он снял про то, как советская цивилизация рожала уродов — и любовалась ими. Мамонов здесь иногда - Христос в декорациях помойки. Иногда - восставший раб, воззвавший и получивший сбывшиеся желания. Зайченков — дрессировщик, способный сломать волю любого лютого хищника. Но как обычно в русской ноосфере спасовавший перед посконным "сила - в слабости". Не хочется жить в этом фильме. Но и оторваться от этой субреальности сложно, потому что это - наша плоть. Мы все вышли оттуда. Из этих прокуренных такси, из этих ободранных квартир-складов, со свисающей испанским мхом слоями вязкой советской зеленой масляной краски. Из этого блюза, в котором нет ритма — есть только вой и скрежет. И последнее: название обманчиво. Блюза в фильме почти нет. Есть саксофон, который пытается петь в режиме - "что вижу, то пою", но задыхается в московской безнадеге. Такси есть. Есть и блюз - состояние души, когда тебе уже не больно, потому что ты привык. Вот это самое страшное. © Copyright: Олег Рост, 2026.
Другие статьи в литературном дневнике:
|
