Миф о Ламии - трагедия или фарсБывает, откроешь старую книгу с гравюрами, и пахнёт сырой землёй и чем-то ещё - не то водорослями, не то пылью веков. Смотришь на изображение: женская голова, змеиный хвост, грудь обнажена, а глаза такие, что хочется перевернуть страницу, но не можется. Ламия. Почему этот образ, рождённый в духоте античных ночей, дожил до наших дней и чувствует себя в метро или очереди к терапевту так же уверенно, как в покоях Зевса? Может, всё дело в том, что мы так и не разобрались с той, первой, историей. Трагедия это была или фарс? Спроси у филолога - скажет одно. Спроси у того, кого травили всем двором, — другое. Или спроси еще у ветра в голых ветках — промолчит, но как-то слишком понимающе. Я долго кружил вокруг этой темы, как кружит ноябрьский лист, не в силах ни упасть, ни улететь. И вот что надумал. Всё началось с любви.
Царица Ливии Ламия родила ему детей. По другим версиям - была дочерью Посейдона. Море, видите ли, всегда рядом с ней плещется в источниках, то ли как колыбель, то ли как угроза. Гера, законная супружница громовержца, поступила по-божески - то есть чудовищно. Детей убила или похитила. В некоторых пересказах — заставила саму Ламию их сожрать, но это уже, сдаётся мне, позднейшие придумки особо усердных рассказчиков, любителей сгустить краски до полной черноты. Ламия сошла с ума. И начала убивать чужих детей. Потом - и юношей, соблазняя их своей нетленной, дарованной Зевсом красотой. Вот тут и возникает первый вопрос. Вы уверены, что перед вами злодейка, а не жертва, доведённая до такого состояния, что месть стала единственной формой дыхания? Я не к тому, чтобы оправдывать детоубийство. Боже упаси. Но когда я читаю этот миф, мне слышится не рык монстра, а долгий, на одной ноте, крик боли, который никто не удосужился услышать, пока он не превратился в угрозу. Вы знали, что само имя «Ламия» Аристофан производил от греческого «;;;;;;» — «глотка», «пасть»? Прожорливость как главная метафора. Но ведь это уже более поздний слой, когда от трагедии остался только оскал.
Афинские матери пугали Ламией непослушных чад, не задумываясь, каково это - быть той, кем пугают. Что говорят авторитеты.
Нет, в самом деле, что такое Ламия? Женщина, у которой отняли детей и оставили жгучую бессонницу. Гера лишила её сна, а Зевс, сжалившись, дал возможность вынимать глаза. Вынимать собственные глаза, чтобы уснуть. Какая тут, к лешему, трагедия или фарс — это физиология ужаса, это знакомая мне хворь: лежать в три часа ночи и смотреть в потолок, на котором проступает всё то, что ты днём гнал от себя прочь. И вдруг понимаешь, что ты и есть Ламия, только детей у тебя не отняли, они просто выросли и не звонят, а ты всё равно не спишь и пожираешь взглядом темноту. Забавная деталь: в XVII веке учёный муж Эдвард Топсел в своей «Истории четвероногих» изобразил Ламию с вполне конкретными, почти анатомическими подробностями, но взгляд у неё - скучающий. Словно позирует художнику не демоница, а куртизанка, утомлённая сеансом. И этот зазор между ужасом, который должен внушать образ, и светской интонацией гравюры - вот он, зазор, в который проваливается однозначность.
Так, удобная фикция. Вроде нашего «будешь плохо учиться - пойдёшь в дворники». Всегда удобно иметь под рукой чудовище, чтобы не заниматься воспитанием.
Была у меня знакомая, назовём её Л. Красивая, как финский нож.
Она не колдовала, нет, ну что вы, это для глупеньких девочек.
Один мой приятель, талантливый художник, после года с ней перестал рисовать. Совсем. Сидел, курил, смотрел в окно. Ламия? Ламия. Только без змеиного хвоста, а в джинсах и с айфоном. Страшно то, что она искренне считала себя жертвой. И знаете, в чём фарс? Она и была жертвой - в детстве такого натерпелась, что хоть книгу пиши. Но легче от этого не становилось никому. И тогда я начал копать. Не из праздного любопытства - из чувства самосохранения. Оказалось, что существует целая, с позволения сказать, индустрия. Люди, которые сознательно используют архетип Ламии для контроля над другими.
Чтобы он поверил: защиты нет. Границ нет. Ты нигде не в безопасности. Ламия как технология. Не трагедия и не фарс. Бизнес-план. Но я отвлёкся. Если честно, меня больше всего занимает в этой истории не сама Ламия, а та лёгкость, с которой тысячелетия превратили её из страдающей матери в пугало, из пугала - в соблазнительницу, а из соблазнительницы - в диагноз. Средневековые бестиарии записали её в гибриды: женская голова, звериное тело. Мелюзина из старбакса.
Христианская традиция сблизила её с Лилит - первой женой Адама, которая, как известно, рожала каждую ночь по сотне демонов, и каждую ночь их убивали. Та же смысловая воронка: материнство, потеря, месть. Та же бесконечная, цикличная казнь. Но уже в XIX веке, у романтиков, Ламия становится символом опасной красоты. Китс пишет поэму, где она — трагическая возлюбленная, которую разоблачает сухой философ Аполлоний. И вот тут впервые звучит тема, от которой у меня холодок: чудовище - не та, что с хвостом, а тот, кто отказывает миру в тайне. Хочется чем-то глубоким с вами поделиться. Как-то раз, в маленьком театре на окраине, я смотрел пластический спектакль по мотивам мифа о Ламии. Танцовщица двигалась так, что её тело действительно казалось лишённым костей — то ли змея, то ли вода. Мата Хари. Айседора.
Никто не хлопал. Тишина стояла такая, что слышно было, как на улице трамвай скрежещет. По разлитому маслу. В этом и есть главный фокус. Ламия — это не существо. Это состояние. Когда боль не находит выхода, она становится хищником. Сначала — для того, кто её носит, потом — для окружающих. Так рождаются не только мифические чудовища, но и вполне реальные семейные драмы, и токсичные отношения, и коллективная травля, и тот самый «гангсталкинг», о котором пишут на форумах сбивчиво, путаясь в показаниях, но сходясь в одном: ощущении, что мир стал глоткой. Пустым Миядзаки.
Раннее утро на море. Туман. Вода серая, гладкая, но под ней угадывается движение. Ты стоишь на берегу и знаешь: там, в глубине, - Ламия. Не в буквальном смысле, нет. Лишь как знание о том, что красивое может быть смертельным. Что материнство может обернуться поглощением. Что любовь, лишённая выхода, становится голодом. И вдруг солнце пробивает туман. Вода становится золотистой, переливчатой. И ты видишь, что там, в глубине, — просто твоё отражение. Вот это и есть ответ на вопрос «трагедия или фарс». Трагедия - когда ты Ламия. Фарс - когда ты ею пугаешь. Смеркается. За окном — ноябрь, голые ветки чертят по серому небу свои иероглифы. Я закрываю книгу с гравюрой. Ламия смотрит со страницы уже без угрозы - скорее, с вопросом. Может, в этом и есть её главная тайна. Она не ответ даёт, а спрашивает. И каждый слышит своё. Кто — плач, кто — смех, кто — тишину. А вы что слышите, когда остаётесь одни в три часа с копейками ночи? Не отвечайте сразу. Пусть этот вопрос полежит с вами, как старая монета в кармане пальто.
© Copyright: Олег Рост, 2026.
Другие статьи в литературном дневнике:
|
