Тополь или Чапаев в объятиях БобаОднажды я застрял между двумя книжными полками. Слева — Эдуард Тополь, «Чужое лицо». Справа — Виктор Пелевин, «Омон Ра». И вдруг подумалось: а ведь они об одном. Оба о том, как советский человек теряет своё лицо. И оба - о попытке его обрести. Не уверен, что хоть у кого-то есть стопроцентная уверенность, что шпионский триллер и философский постмодернизм - это вам не одно и то же? Вот смотрите. Герой Тополя - русский эмигрант, завербованный ЦРУ. Мандражирует, что в 2026 об этом писать очень даже не по себе, хотя, с чего бы? Ему меняют внешность, документы, биографию. Он становится другим человеком, чтобы проникнуть в СССР. Герой Пелевина - советский юноша, которого заставляют верить, что он летит на Луну, хотя на самом деле он сидит в симуляторе-тренажёре под землёй. Тоже другое лицо. Только первое - пластическая хирургия. Второе - пластическая реальность. «Чужое лицо» писалось в семидесятые, когда Тополь ещё жил в СССР. Писатель потом эмигрировал, и роман вышел на Западе. В нём всё - из экспертного ценимого ныне на вес золота личного опыта (хотя, по идее, все этой надо отформатировать нахрен и утопить в кислоте, опыт это ваш, млн): паранойя КГБ, бытовые детали советской жизни, страх, что соседка донесёт. И горячая любовь. Двое влюблённых - эмигрант и американская актриса - проходят подготовку, чтобы украсть секреты сейсмического оружия. Или спасти перебежчика из Генштаба. Или просто выжить. Тополь не задаётся вопросом «что есть реальность?». Он знает: реальность - это когда за тобой следят. Пелевин задаётся этим вопросом каждую страницу. Это крик души - ну как, ну почему, ну почему от этого никак, никак... И отвечает, вначале с азартом и оптимистично: реальности нет. Есть симулякр. Есть текст. Есть лунная программа, которую придумали в кабинете. Если честно, я люблю их обоих за разное. Тополя - за динамику, за потные ладони в сценах погони, за то, что его герои живут на нерве. Пелевина - за холодную циничную иронию, за то, что он смотрит на советскую жизнь как на театр абсурда. Но недавно мне открылось: они дополняют друг друга. Тополь показывает, как система ломает личность извне - слежкой, предательством, маскировкой. Пелевин - как она ломает личность изнутри - ложным сознанием, зомбирующей пропагандой, языком, властелинством мира. «Вся наша жизнь - игра. Но кто-то играет в шпионов, а кто-то - солдатиками на Луне». Пожалуй, так. Только у Тополя игра смертельна всерьёз: героев могут прямо у вас на глазах без всяких там симулякров, просто расстрелять. А у Пелевина игра смертельна потому, что её принимают за реальность. Перечитывал «Чужое лицо» я как-то поймал себя на мысли, что героиня-актриса - это же почти пелевинский персонаж. Она меняет лицо жесткой пластикой, учится говорить без акцента, играет роль советской гражданки. Причем так вкусно, с азартом, все это прямо как бабушкин огурец хрумтит на каждой странице. Но внутри остаётся собой - влюблённой женщиной, идеалисткой. У Пелевина внутреннего «себя» часто нет. Есть пустота, которую заполняют дискурсы. Ненадолго. В этом, наверное, главное различие. Тополь - эмигрант, который верит в личность и живет с азартом и вкусно. Для него «чужое лицо» - маска, которую можно снять. Не снимется - содрать! Пелевин - при всех своих застенчивых матюжках рафинированный постмодернист, для которого лица вообще нет, есть только маски, до бесконечности множащиеся в пустоте.
Поразмышляем, праздно, о делах минувших: «Тополь писал про шпионов. А я был шпионом? Нет, я был хулиганом. Но тоже менял лица. В Москве - одно, в Нью-Йорке - другое, в Париже - третье. И никто не знал, кто я на самом деле. Потому что я сам не знал. Чужое лицо - это норма для эмигранта. Ты носишь его как кожу. И срастаешься. Пелевин про то же, но он типа интеллигент, он прячет правду за умными словами. А я говорю прямо: мы все самозванцы. И только тот, кто это признал, - свободен». Что бы на это ответил Тополь: «Они спрашивают меня, зачем я написал про сейсмическое оружие. Отвечу: потому что оно было. И не только в чертежах, а как матрица - в головах. В генштабе всерьёз рассматривали проекты, которые могли сдвинуть материки. Я просто придал им романтическую оболочку. Как и Пелевин дал лунной программе оболочку абсурда. Мы оба - инсайдеры. Я - в разведке, он - в матрице. Только я продаю секреты из-под юбки, а он продаёт сомнения. И рынок у нас один - читатель, который хочет знать правду. Но правда в том, что правды нет. Есть только хорошо рассказанная ложь». Мне открылось, что «Чужое лицо» и «Омон Ра» - это два взгляда на один и тот же советский космос. Тополь смотрит с Запада, из эмиграции, и видит империю, которую можно разрушить супероружием. Пелевин как будто бы смотрит изнутри, иногда кажется, что из петербургской коммуналки, и видит империю, которая давно разрушила сама себя - идеологией, страхом, враньём и равнодушием. Первый пишет боевик. Второй - антиутопию. Но оба - о потере лица. И о бесплодной попытке его вернуть.
Что ближе вам: Тополь с его погонями и сейсмической бомбой или Пелевин с его иронией и говорящими насекомыми? Один обещает адреналин. Второй - интеллектуальный подвывих. Но оба - честны, когда пишут. Каждый по-своему. Не подвожу черту. Оставляю щель. Может быть, вы откроете «Чужое лицо» и впервые заметите, как Тополь пятимерно и достаточно эстетично описывает Москву семидесятых - с её очередями, кефиром и шторами на окнах. А потом откроете «Generation П» и увидите ту же Москву, только через тридцать лет - с рекламой, универсальным растворителем жира на дачных сковородках кока-колой и призраком Че Гевары. И поймёте: это один город. Одна страна. Одна беда. И два великих летописца. Без них обоих моя полка была бы пустой. А пустоты я боюсь больше, чем всяких там всесильных бдящих служб и несгибаемой симуляции вместе взятых. Теплое дружеское пожелание: читайте и то, и другое. Только в разном настроении. Тополя - под кофе, вечером, когда хочется action. Пелевина - утром, когда мозг ещё не проснулся, и вы готовы усомниться во всём, даже в собственных пальцах на клавиатуре. И помните: лицо у вас только одно. Не потеряйте его в чужих романах. © Copyright: Олег Рост, 2026.
Другие статьи в литературном дневнике:
|
