Образ Христа
Что ж, надежды на выставку в США не оправдались не только у Нестерова, были художники, не продавшие ни единой картины, а Нестеров все же пользовался успехом, и первый раз в жизни – за океаном, в Новом Свете. Дома он не бездельничает, хотя ежегодных выставок, каковые собирали в день по две тысячи посетителей, уже никто не устраивает. Но он пишет «в запас», как, бывало, в Уфе матушка солила и квасила впрок. Именно таким сравнением пользуется в письме Турыгину от 23 октября 1923 с обычной своей усмешкой над бедностью и бедами. Трогательно заботится о своем любимом ученике и теперь уже соратнике Павле Корине. Помните очерк Цветаевой «Жених»? Вот к этому –то жениху, Анатолию Корнильевичу (так в письме) Виноградову, ныне директору Румянцевского музея, адресуется 22 декабря 1923 Нестеров с просьбой дать спокойно Павлу Дмитриевичу окончить свой важнейший труд: копию картины Александра Иванова «Явление Христа народу». Кто-то из чиновников озаботился безопасностью копииста и повелел ему переместиться для копирования в другое место, откуда почти ничего не видно, зато с лесенки художник не упадет. Приходится обращаться к высшему начальству, дабы разрешить столь ничтожный вопрос. Такие нынче времена и такие знатоки! Нестеров терпеливо объясняет, что по всей Европе во всех музеях это обычная практика, и даже поощряемая. Надеюсь, Корину перестали под видом помощи вставлять палки в колеса. Он и дальше будет помогать любимому ученику. Любимому не по знакомству, а по таланту. Знакомы они с 1911, когда он привлек юного девятнадцатилетнего Павла к работе, увидев его могучее дарование и старание. В 1930 именно Нестеров поможет организовать поездку Корина-старшего ( был еще младший брат Александр, тоже художник) в Италию вместе с Горьким. Даст ему в руки собственноручно написанный путеводитель. Будет писать длиннейшие письма- инструкции.
В начавшейся переписке с Сергеем Николаевичем Дурылиным Нестеров заранее предостерегает о возможных трудностях в оценке того или иного произведения. Представьте, он советует обращаться к Бенуа, как большому специалисту именно в живописи, ибо в поэтичности описаний Дурылина он уже имел возможность убедиться. Но просит не упускать посильно оценки чисто технической стороны. Это ли не характеризует самого Нестерова? Недавно лишь Бенуа сурово разбирал неудачи его картин, но для пользы и объективности сейчас он просит биографа обращаться даже к самому суровому критику, только бы эти обращения принесли пользу делу. А как он сам себя оценивает? Мы нынче имеем счастливую возможность читать чужие письма и узнавать самые потаенные движения души художника. Главное, что мучило неудачами, но не переставало быть любимой темой - это, безусловно, образ Христа. Ему он посвятил не одну свою работу. И очень интересно узнавать, откуда он шел к этому образу и как пришел. В первую поездку заграницу ему пришла мысль изобразить такого же главного святого, какой была для французов Жанна д‘ Арк, а русскому сердцу близок Христос всей своей жизнью, милосердием, сочувствием бедным и страдающим. В картине Иванова он увидел ту композицию, которая ставит Христа как некое видение, хотя ясно, что приближается к толпе, его ждущей, живой человек. Потом было изучение Пушкина, Достоевского. Вот как он пишет, сопоставляя живопись и литературу: «Александра Андреевича Иванова люблю всего, но предпочтительно «Явление Христа народу», как нечто выраженное совершенно, как некое видение, открывшееся Иванову, как свидетельство того, чего он был очевидцем. В картине, такой сдержанной внешне, я чувствую пламенное исповедание Ивановым пришедшего Христа- Спасителя, такое же внутренне огненное как у Иоанна, как у многих предстоящих на картине свидетелей. Это одно из совершеннейших, гениальных живописных откровений, какое когда-либо было дано человечеству. Свидетельство Иванова – этого простеца-рыбаря евангельского, убедительно и одинаково понятно как душам простым, так и тем, кто после многих сомнений, житейской суеты и опыта подошел к последней черте с открытыми для восприятия очами и самого простого, и самого мудрого и высокого и неизбежного. «Явление Христа народу» могу поставить рядом лишь с некоторыми небесными видениями Пушкина. Даже Достоевский мне кажется тогда «жанристом» вроде Сурикова. Хотя оба последние по-своему великие и незабываемые русские художники». Каково же, по мнению Нестерова, понимание лика Христа? «…русский Христос для современного религиозного живописца, отягощенного психологизмом, утонченностью мышления и в значительное степени лишенного непосредственного творчества, живых традиций – составляет задачу неизмеримо труднейшую, чем для живописца веков минувших. Духовная религиозная немощь современного живописца понуждает его ограничиваться имитациями, в лучших случаях прикрываясь достижениями 16-17 веков. Однако первый русский Христос был намечен сотни лет назад – он тогда был близок ко Христу византийскому и лишь постепенно освобождался от последнего, приобретая черты чисто русские». Где можно такие черты ? В куполе Софии Новгородской. Старинный храм, поныне существующий. Считает, а Нестерову можно верить, что там Христос принимается целым народом как достижение идеала. А Ивановский Христос прошел путь дум, подвига, страдания, через крещение Руси до Пушкина, Достоевского, Толстого и до наших мучительных дней ( писалось после революции). Считает, что даже Христос Леонардо да Винчи и Тициана слишком прост для нашего времени. Ивановский Христос гораздо нам ближе. Теперь - о своих работах. Нестеров прямо признает, что Христос ему не удался. Но в оправдание, если можно так сказать, спрашивает: а кому удался? Вспомним Ивана Крамского «Христос в пустыне», вспомним Николая Ге «Выход Христа с учениками в Гефсиманский сад», Василия Поленова с его «Грешницей» - хвалили, а потом стали находить, что слишком прямолинейно, слишком декларативно. Потому и остался Христос Александра Иванова как идеал – он и написан как идеал, как видение, как явление, а не как человек. Когда Нестеров пытался повторить в «Святой Руси» - нет, не жесты, не позу, а идею надчеловека – его обвинили в театральности и манерности, трудность видел и в том, что образ становился то слишком суровым, то слишком слащавым. Пришлось - ведь он, хоть и понимал свой талант художника – в картине «Душа народа» отказаться совсем от образа Христа, оставив его только на хоругви, а там он написан по канонам. «Святая Русь» зародилась, как пишет Нестеров, отвечая на вопросы Дурылина, раньше на два-три года до главной картины – «Душа народа», и эта последняя как бы вытекала из первой, была развитием темы, как и «Путь ко Христу» в Покровском соборе Марфо-Мариинской обители. Сам художник считал, что только в последней тема эта исчерпалась. Но нет! Примерно в начале 1920-х появилась композиция, «могущая внести некоторое углубление или концентрацию этой же темы о нашей душе, душе народной, грехах и покаянии». Да, о покаянии надо было бы подумать, только не художнику, который даже в это трудное время не замарал себя ни одним из грехов. Но одновременно и страшит, что силы уже не те и «тут нужна воля более молодая, упругая и ряд благоприятных обстоятельств, на которые сейчас трудно рассчитывать». Пока пишет только эскизы, до большого полотна даже не добирается. Считает, что наиболее удался образ Христа в Троицком соборе в Сумах, на Украине. Там они все, Христос, Богородица и святые ступают легкими кроками по облакам. Кто вдохновлял? Когда-то славился испанец Эстебан Мурильо своими взлетающими Мадоннами, но Нестеров его мог видеть только в репродукциях, и то черно-белых. События ( так и именует революцию) 1917 не дали попытаться создать еще более русского Христа. Верит, что художники будущего поставят себе задачу обрести путь к пониманию русского Христа. Как прозорливо! И такой гений явился – и книга о нем так и называется – «Илья Глазунов. Русский гений». Автор Валентин Сергеевич Новиков.
Вот такие вопросы ставил себе религиозный живописец Нестеров, и не нам обвинять его, что он чего-то недоглядел, недопонял, не дописал.
Гл 37
Еще о выставке. Сорин.
• Отзвуки американской выставки еще долго будут тревожить и напоминать о себе. Слухи доносятся до Москвы. Самые противоречивые. Сначала – ликующие, потом более трезвые. Сначала так ( из письма Нестерова Турыгину от 19 февраля 1924): «Наши посланцы входят во вкус, проникаются нравами янки. Успели призанять у них деньги. Создают и так называемый «патронат» из знатных дам и г.г. Вандербильд и К. Они и должны дать выставке необходимый блеск и создать успех. В патронат входят и наши – Рахманинов, Зилоти, Станиславский. Рахманинов живет великолепно, в своем доме на набережной Гудзона, богат, славен. Художественный театр - он надоел и кончает свои дни, едет домой (Сергей Васильевич Рахманинов в это время - первый пианист мира, так что, кроме дома на Гудзоне, у него еще вилла Сенар в Швейцарии, а что касается Художественного театра, то его гастроли и так затянулись на два года, с 1922). Художники живут похуже, и лишь двое: Бакст и Сорин живут хорошо. Первый ездит и читает лекции … о дамских нарядах и пишет портреты с единоплеменниц, а второй пошел дальше – пристроился к богатой старухе и тоже пишет портреты. Слух, который о себе распускал Рерих, о колоссальном успехе и богатстве - оказался преувеличенным – не было ни успеха, ни богатства. Рерих сейчас в Европе. Тоже оказалось неправдой и о Стеллецком, тот даже и вовсе не был в Америке. Плохи дела Судейкина. Не дай бог, если и про нас пойдут такие слухи. Музеи в Америке картин не покупают, их дарят целыми собраниями меценаты. В музеях рядом с вещами потрясающего значения висят поддельные Рембрандты, Корреджо, Рафаэли, и янки всем довольны и горды. За вход на выставки не берут денег. В прошлом году некий Коган сделал выставку русских эмигрантских картин в Бруклинском музее, перебывало до семидесяти тысяч человек и всё даром. Картин продано две или три». Исходя из таких успехов, впрочем, неподтвержденных, как и многое в этом сообщении Нестерова, проданные в 1924 году 93 картины не такой уж плохой результат. Кстати, Грабарь, как ни пытался вначале расписывать успехи, но его объяснение неудачи выставки вполне логично: картин было слишком много, выбрать из тысяч задача нелегкая, да еще при сопутствующей такому количеству тесноте, когда толком картину не разглядеть, чему способствовало почти полное отсутствие дневного освещения - всё это делало задачу покупки еще более сложной. Уже тогда, в начале 1920-х, предлагали оживлять выставку: «пригласить десять красивых девушек и столько же юношей и пустить их в национальных костюмах среди публики на роликах или десять русских самоваров и десять красивых девушек должны фигурировать среди публики». Наши к такому еще не привыкли и отказались. Далее, уже 25 марта 1924, Нестеров так пишет о «наших» в Европе и Америке: «наша братия живет там неважно: в Париже бедствует К. Коровин, Милиоти, Шухаев, Тархов «одичали от голода». Один Саша-Яша (так назвал Александра Яковлева) плывет по течению к успехам: он с одинаково- равнодушным мастерством расписывает гараж под кабаре, подолы модных платьев парижанок, мебель и т.д. Судейкин недавно открыл в Нью-Йорке «Кабаре падших ангелов» и заявил, что он теперь не художник, а директор кабаре. Видишь (пишет далее Турыгину), сколь не сладко приходится бедным художникам в наш просвещенный век. Дикость американцев необычайна… например, подходит к статуе Конёнкова дама и спрашивает: Какой машиной это сделано? Статуя из дерева и хорошей работы – ясное дело, машиной, и скорее всего американской фирмы. Так называемые духовные интересы у этих людей в зачаточном виде, и потому все, что сейчас у них появляется в этом роде из Европы, они охотно пересаживают это к себе, платя за это деньги». Нестерова, передающего Турыгину эти слухи, собственно, винить не приходится. Какой, однако, провинциальной становится Москва, если даже художник уровня Нестерова пробавляется сплетнями. Насчет Сорина, живущего за счет старухи, он явно погорячился. Савелий Абрамович Сорин к началу 20-х, к своим 40 с небольшим годам (родился в 1878 в бедной еврейской семье в провинции, сам подростком добрался до Одессы, где был принят в знаменитую художественную школу Кириака Костанди) был уже не просто известным, а знаменитым мастером портрета и в Европе - Франция, Англия, - и в Америке, где и умер в 1953. По поводу конкретно этой выставки. Именно он, поняв надвигающийся провал в Нью - Йорке, организовал поездку картин русских художников по другим городам США. Винить Нестерова, однако, не проходится еще и потому, что и Россия ничего о Сорине не знала и не желала знать до 1978, спустя четверть века после его смерти, когда его работы, завещанные еще в 1940-е годы родине России, прибыли и были показаны на выставках Москвы и Ленинграда, шесть портретов подарены Донецку в его музей. Причина замалчивания: он еще в 1917 уехал из голодного Петрограда сначала в Крым, потом в Тбилиси, затем из России, еще не зная, что навсегда, но быстро нашел себя и заграницей благодаря умению писать портреты. Если его великий учитель в Академии художеств Репин в портретах обычно острым глазом художника видел и порой подчеркивал худшие черты заказчика, то Сорин, умея добиться фотографического сходства, тем не менее не «выправлял» искусственно черты лица, а искал момент выражения высшего, лучшего, что есть в человеке. Поясню на примере: если Анна Павлова, то перед выходом на сцену. Она здесь – вся порыв, вся вдохновение. Лицо – абсолютно и до точности ее, он не делал носик тоньше, глаза больше - он искал лучший момент в каждом лице и находил его. Потому его приглашали писать портреты даже особы королевского дома Великобритании. И, конечно, соглашались позировать знаменитости - до революции Сорин написал портреты Шаляпина, Горького ( тот считал его портрет лучшим), Анны Ахматовой, Артура Сергеевича Лурье, композитора, писавшего романсы и на слова Ахматовой; балерины Тамары Карсавиной, множества князей и княгинь… После революции заграницей – Элеоноры Дузе, актрисы и сценаристки Лилиан Гиш, звезды Голливуда; Джорджа Баланчина, художника «Новой парижской школы» Сержа Полякова, писательницы Надежды Тэффи, философа Льва Шестова, балерины Анны Павловой и даже архиепископа Сан-Франциско Иоанна, его перу принадлежит, как установила Татьяна Михайловна Панова, научный сотрудник Донецкого музея, рисунок знаменитого танцовщика Леонида Федоровича Мясина. У Нестерова пока этот ряд намного меньше, только Лев Николаевич Толстой да три философа, двое из которых, Сергей Булгаков и Иван Ильин, уехали из России, а последний, Флоренский, пока еще жив, но в лагерях.
• Анне Петровне Остроумовой – Лебедевой тоже летит в Петроград письмо от 21 апреля 1924: «Успех нашей выставки в Нью-Йорке большой, но «моральный», матерьяльный же более чем скромный. Мне известно, что на первых же днях на открытии проданы две малых Ваших вещи за 100 долларов. Повешены Ваши вещи и выглядят они прекрасно. В той же комнате висят вещи Виноградова (нашего председателя) и Степанова. Вы, Серебрякова, Кустодиев и Рылов представлены превосходно – это, кажется, общий голос. «Девочка» Серебряковой расходится, как и вещи Кустодиева, во множестве репродукций. Вещи Кустодиева очень русские, как пишет Виноградов, очень нравятся, но тем не менее, назначенные очень дорого, не покупаются». Дальше опять разговор о ценах, что они малые, а если побольше, до тысячи долларов, то уже покупаются тяжелее и неохотнее, перечисляет что и за сколько купили к первым числам апреля, но видна и его собственная в этом малая осведомленность. «Посещают выставку слабо» - это то, что уже не скрыть, несмотря на рапорты устроителя Грабаря. Но это Нью-Йорк! В нем одновременно идут еще 36 выставок европейцев, и тоже мастеров не последнего ряда. Пока что ( а письмо Анне Петровне от 25 апреля 1924!) мы в долгах, и долг этот не маленький – 25 тысяч долларов. Причины Нестеров видит от неправильной информации: «господа Рерихи осведомляли Питер и Москву о своих якобы из ряда вон выходящих успехах, на поверку же таких успехов или не было вовсе, или они были ничтожны. Мода на всё русское прошла. Художественный театр влачит жалкое существование, сейчас он уехал в Вашингтон». Сомов, как пишет Нестеров, забыл о нас, и вообще нет ни одного официального письма, только частные. Из них, как видно, и черпает сведения наш полный недоумения Нестеров. Чтобы как-то развеселить друга Турыгина и сгладить тягостное впечатление от выставки, пересказывает анекдоты об американцах в письме от 25 апреля 1924. Один такой: звучит по радио симфония Бетховена и вдруг… музыка прерывается. Причина: у президента пропал любимый кот. Затем кот найден, и Бетховен продолжается. Моральный успех «наших» налицо. В России тех времен такое и представить было невозможно. Остается догадываться, был ли такой случай ( у нас теперь их полно) или это только анекдот.
Мы используем файлы cookie для улучшения работы сайта. Оставаясь на сайте, вы соглашаетесь с условиями использования файлов cookies. Чтобы ознакомиться с Политикой обработки персональных данных и файлов cookie, нажмите здесь.
