Азиз Хакимов и ностальгия по стране, которой не было
Судебная история Азиза Хакимова, известного в Фейсбуке и, может, других социальных сетях, как Comrade Aziz, закончилась суровым приговором. По опубликованной информации, Шайхантахурский районный суд по уголовным делам Ташкента признал его виновным по части 2 статьи 139 УК — клевета, части 2 статьи 140 — оскорбление, и части 2 статьи 156 — возбуждение национальной, расовой, этнической или религиозной вражды. По совокупности наказаний ему назначено четыре года и два месяца лишения свободы. По статье 150 — пропаганда войны — суд его оправдал за отсутствием состава преступления. Суд также поручил заблокировать его Telegram-канал Comrade_Aziz. Ранее, в августе 2025 года, Хакимов уже проиграл гражданский процесс ректору Университета журналистики и массовых коммуникаций Шерзодхону Кудратходжаеву по поводу распространённых им сведений.
И вот здесь у меня возникает странное чувство. Мне не жаль Азиза Хакимова как политического пропагандиста и проросийского философа. Но его дело заставляет задуматься не только о нем самом, но и о том, почему человек, живущий уже в независимом Узбекистане XXI века, вообще захотел вернуться мыслями в Советский Союз — государство, которого давно нет. Зачем жить мифилогизированными субстратами? Зачем тянуть туда, откуда мы с таким трудом вышли?
Потому что Хакимов, насколько можно судить по его публичным взглядам, занимался не просто критикой отдельных недостатков современной жизни. Он пытался очеловечить сам советский строй, придать ему привлекательное лицо, которого в реальной истории было значительно меньше, чем в ностальгической картинке. И он не один в этом. Насколько я помню, когда еще имел аккаунты в ФБ, его поддерживали десятки тысяч сограждан, а также жит елей других республик пост-советского пространства - все они ностальгировали по прошлому и гневились, что история не крутит "колесо" назад.
Наверное, сделаю здесь четкое разделение моей позиции:
1. Советский Союз, которого никогда не существовало
Ностальгия вообще обладает удивительным свойством: она оставляет в памяти только то, что хочется помнить. И я помню свои школьные годы, институт с добрыми мыслями - потому что это часть моей жизни, моей молодости, когда я формировался, дружил и любил, мечтал и шел к цели. И 25 лет всё это происходило под красными знаменами и гимном СССР.
Итак, вот был Советский Союз — стабильность, порядок, бесплатное образование, медицина, работа, уверенность в завтрашнем дне. Телевизор рассказывал правду, суд был справедливым, преступность была низкой, государство заботилось о человеке, продукты стоили копейки, а люди были добрыми и дружными.
Красиво и добро расписано. Только вот это, давайте скажем честно, не история, а открытка. Реальный советский строй был системой однопартийной власти, политического контроля и цензуры, ренпрессий и казней. ГУЛАГ в огромном масштабе. Партийная номенклатура концентрировала политические ресурсы, а общественная и экономическая жизнь подчинялась централизованной системе управления. Даже после смерти Сталина репрессии не исчезли полностью: контроль ослабевал и усиливался в разные периоды, но партия, силовые органы и централизованная экономика оставались фундаментами системы. Библиотека Конгресса прямо характеризует позднесоветскую систему как сохранявшую жесткую централизацию, которая со временем породила экономическую неэффективность, застой и апатию.
А теперь спросим: где же в этой прекрасной картине были ГУЛАГ, политические процессы, ссылки, депортации, цензура, преследование диссидентов, запрет независимой политической деятельности, карательная психиатрия? Где была свобода слова, если журналист не мог самостоятельно решить, что писать, а редактор — что публиковать? Где была свобода передвижения, если государство десятилетиями контролировало возможность свободного выезда из страны?
Где была экономическая свобода, если основные средства производства принадлежали государству, цены и производство определялись сверху, а хронический дефицит потребительских товаров был одним из системных последствий централизованного планирования? Документы и материалы Библиотеки Конгресса подробно описывают и дефицит потребительских товаров, и нереалистичные производственные планы, и проблемы сельского хозяйства, возникшие в результате насильственной коллективизации.
Где было раскаяние за вторжение в ГДР, Чехословакию, Венгрию, Афганистан? Где ракскаяние, что СССР вместе с Германией начал Вторую мировую войну? Что отнял у Финляндии Карелию? Оккупировал Прибалтику?
Да, советская система строила заводы, электростанции, дороги, школы и университеты. Да, миллионы людей получили образование и социальные возможности, которых у предыдущих поколений не было. Да, советская модернизация была реальным историческим процессом.
Но модернизация не отменяет репрессий. Образование не отменяет цензуру. Бесплатная медицина не превращает однопартийное государство в демократию.
А отсутствие безработицы само по себе не означает свободу человека распоряжаться своей жизнью.
Наконец, нельзя забывать о той цене, которой были оплачены некоторые достижения советского государства: коллективизация, голод, массовые депортации, политический террор, уничтожение независимых общественных институтов и подавление национальных движений.
Поэтому когда кто-то сегодня рисует Советский Союз как почти идеальное государство справедливости, я хочу спросить только одно: а почему тогда людям в этой идеальной стране приходилось так много лет бороться за право говорить правду о самой стране?
2. Страна рабочих и крестьян? Союз серпа и молота?
И особенно полезно вспоминать об этом тем, кто сегодня рассказывает о «власти рабочих» и «государстве для народа». Потому что есть одна дата, которую советская ностальгия очень не любит: 2 июня 1962 года. Новочеркасск.
За день до этого, 1 июня, рабочие Новочеркасского электровозостроительного завода начали протестовать. Причины были вполне материальные и совершенно не идеологические: одновременно с повышением государственных розничных цен на мясо и масло рабочие столкнулись с ухудшением условий оплаты труда. Забастовка распространилась, а 2 июня тысячи людей вышли на демонстрацию.
И вот тут произошло то, что особенно трудно совместить с красивой картинкой «народного государства». Советская власть открыла огонь по собственным гражданам. В Новочеркасске против протестующих были введены войска. В результате стрельбы погибли 24 человека, десятки получили ранения. Затем последовали аресты и судебные процессы: более ста участников были осуждены, а семеро приговорены к смертной казни и расстреляны. Российский парламент в 1992 году прямо охарактеризовал события как жестокое подавление мирной демонстрации трудящихся с применением войск и указал, что многие участники были подвергнуты судебной расправе.
И это произошло не при Сталине. Это произошло при Никите Хрущёве, в эпоху, которую принято называть «оттепелью». Рабочие — те самые рабочие, которых официальная советская идеология объявляла хозяевами страны, — вышли протестовать против ухудшения своего положения. И вместо того чтобы услышать их требования, государство отправило против них вооруженных людей.
Вот вам и «диктатура пролетариата». Вот вам и «власть рабочих». Вот вам и государство, которое якобы всегда стояло на стороне простого человека.
Особенно цинично выглядит то, что после расстрела советская власть постаралась скрыть произошедшее. Информация о трагедии была засекречена на десятилетия; участникам и свидетелям было запрещено рассказывать о случившемся. Даже сами родственники погибших долгие годы не могли открыто говорить о том, где и как погибли их близкие.
А что было с крестьянами? Крестьяне же паспортов не имели, и в период с 1935 по 1974 им и вовсе не разрешалось покидать свой колхоз, уезжать в другую местность. По различным данным численность крестьян разного возраста на 1970 год составляла около 50 млн. человек (а это около 20,5% от всего населения страны). Им не разрешалось покидать свое село более, чем на 30 дней, и при этом для выезда к родным требовалось брать соответствующее разрешение (справку) в сельсовете.
Чем не крепостное право?
И вот это уже принципиально важно. Советская проблема заключалась не только в том, что государство иногда совершало преступления. Проблема заключалась в том, что государство одновременно обладало монополией на информацию о собственных преступлениях. Оно могло расстрелять людей. А потом сказать, что ничего особенного не произошло.
Могло посадить участников протеста. А потом назвать их преступниками. Могло скрыть погибших. А затем десятилетиями не позволять обществу даже нормально оплакать их.
Поэтому, когда сегодня кто-то рассказывает мне о советской «справедливости», я предлагаю начать не с красивых воспоминаний о бесплатном образовании и дешевой колбасе, а с простого вопроса: что происходило с человеком, когда он был не согласен с государством?
Ответ на этот вопрос гораздо важнее цены докторской колбасы. И уж точно нельзя называть социально справедливой систему, которая в момент, когда ее собственные рабочие потребовали улучшить условия жизни, ответила им пулями, тюрьмами и смертными приговорами.
Поэтому я и говорю: советская система, которую сегодня некоторые пытаются вернуть в нашу память в виде доброго, справедливого и заботливого государства, в таком виде никогда не существовала.
Существовала другая система. Сильная, индустриальная, образованная — и одновременно несвободная. Система, которая могла дать человеку университет, квартиру и работу, но при этом могла лишить его права свободно говорить. Система, которая называла рабочих хозяевами страны, но могла послать против них солдат.
Система, которая говорила о справедливости, но сама определяла, что считать правдой. И если уж вспоминать СССР, то вспоминать надо весь Советский Союз, а не только ту его часть, которая удобно выглядит на старых фотографиях.
3. Можно любить историю, но нельзя превращать ее в советский учебник
Особенно странно выглядит советская ностальгия в устах человека из Узбекистана. Потому что советская история Средней Азии — это не только школы, заводы и дороги. Это еще и история подавления местной политической субъектности, уничтожения или подчинения традиционных институтов, антирелигиозных кампаний, репрессий национальной интеллигенции и настойчивого переписывания прошлого под московскую идеологическую схему.
Именно поэтому меня особенно раздражает презрительное отношение Хакимова к тем, кто сопротивлялся российскому и советскому господству в регионе. Басмачество нельзя описывать одной фразой. Это было неоднородное движение, в котором существовали разные группы, интересы и идеологии. Но сводить его исключительно к «бандитам, врагам узбеков, таджиков и казахов» — значит фактически повторять советскую трактовку, которая сама по себе была частью политической борьбы. Исторические исследования отмечают, что басмаческое движение возникло как значительная форма антисоветского сопротивления в Туркестане, а его участники и группы имели разные мотивы — от религиозных и локальных до национально-политических.
Поэтому для меня уничижительное отношение к этому прошлому выглядит не как проявление патриотизма, а как продолжение чужой исторической оптики. Человек может считать отдельных участников басмаческого движения жестокими, может критиковать их методы, может спорить с их политическими целями. История не требует поклонения каждому вооруженному человеку прошлого.
Но другое дело — вообще отрицать право народов Средней Азии сопротивляться власти, которую они воспринимали как чужую. Узбекистан не начался в 1924 году с образования Узбекской ССР. Узбекская история не начинается с советского партийного кабинета.
До Российской империи существовали Бухарский эмират, Хивинское ханство, Кокандское ханство, города, ученые, поэты, богословы, ремесленники, торговцы, политические элиты и собственные традиции государственности. Русская экспансия в Центральную Азию была частью имперского завоевания XIX века, а после революции советская власть установилась здесь уже в новом идеологическом обличье. История сопротивления этому процессу намного сложнее советского штампа о «бандитах».
Поэтому, когда узбек начинает презирать собственных исторических предшественников только потому, что когда-то советская историография приказала считать их врагами, я вижу в этом не любовь к Узбекистану, а продолжение советской колониальной памяти.
4. Украина — не картинка из российского телевизора
Еще более опасным мне кажется отношение Хакимова к Украине. Если человек убежден, что в Киеве сидят сплошные нацисты и фашисты, что Украина якобы продалась Западу, а Россия ведет какую-то благородную борьбу за историческую справедливость, то возникает элементарный вопрос: а много ли он вообще знает об Украине — не из российских телевизионных сюжетов, а из украинской истории, украинских источников, украинской культуры и украинского языка?
Украина — это не декорация российской истории. Это не путинское воспрниятие истории, где Ленин создал Украину, а Богдан Хмельницкий обещал вечную верность украинцев России.
У нее есть собственная историческая память, собственная литература, собственная политическая культура и собственный опыт борьбы за государственность. И здесь особенно показателен Степан Бандера. Делать из него исключительно героя тоже было бы исторической ошибкой. Бандера был крайне противоречивой фигурой, лидером радикального крыла Организации украинских националистов, а история ОУН связана не только с борьбой за независимость, но и с радикальным национализмом и тяжелыми страницами военного времени.
Но столь же нелепо изображать его просто карикатурным «нацистом», как это делает российская пропагандистская схема. 30 июня 1941 года ОУН(б) провозгласила во Львове создание украинского государства. Эта попытка была направлена на создание независимой Украины, причем украинские националисты первоначально рассчитывали использовать германо-советскую войну для достижения этой цели. Германия вскоре арестовала Бандеру и других руководителей движения; сам Бандера провел значительную часть войны в немецких тюрьмах и концлагере Заксенхаузен.
Это сложная история. Именно поэтому ее нельзя заменять телевизионным ярлыком. Но самое главное здесь другое: украинцы сами имеют право решать, как относиться к Бандере, Петлюре, Мазепе, УПА, советскому прошлому и собственной национальной истории.
Никто в Москве не получил исторической лицензии определять украинцам, кто является их героем, а кто врагом. И точно так же никто в Ташкенте не должен получать такую лицензию от российской пропаганды.
5. Самое печальное — Хакимов спорил с Украиной, не пытаясь ее понять
В этом и состоит интеллектуальная слабость пророссийской пропаганды. И ее сторонников на постсоветском пространстве. Она сначала дает человеку готовый вывод, а потом предлагает подобрать под него факты. Типа:
Украина — «нацистская». Запад — «враг». Россия — «освободитель». СССР — «золотой век». Басмачи — «бандиты». Бандера — «фашист». И всё. История закончена.
Только настоящая история так не работает. Чтобы понять Украину, нужно читать украинских историков. Нужно знать, что произошло в 1917–1921 годах, как развивалась Украинская Народная Республика, что означала советизация Украины, что такое Голодомор, как Украина пережила Вторую мировую войну, что происходило после 1991 года и почему значительная часть украинского общества постепенно пришла к совершенно иной политической идентичности.
Нельзя понять страну, если смотришь на нее исключительно глазами государства, которое с ней воюет. А российская агрессия против Украины началась не с телевизионной картинки 2022 года. Россия аннексировала Крым и поддержала вооруженный конфликт на Донбассе в 2014 году, а 24 февраля 2022 года начала полномасштабное вторжение.
Можно иметь разные политические взгляды на Запад, НАТО, Евросоюз и украинские власти. Можно критиковать Киев. Можно критиковать Вашингтон. Можно критиковать Брюссель. Но из этого никак не следует право одного государства силой решать судьбу другого. И уж тем более это не превращает агрессию в «освобождение».
6. И вот здесь появляется самая горькая ирония
Хакимов оказался наказан системой, которая сама несет в себе многие черты того прошлого, которое он идеализировал. Узбекистан еще не снял с себя отпечаток советского прошлого. Азиз выступал за возвращение к советской исторической картине — и столкнулся с уголовным преследованием за высказывания.
Он защищал систему, где государство обладало огромной властью над словом, — и сам оказался в ситуации, когда государство решило, какие его слова являются преступлением. Он идеализировал порядок, в котором власть могла устанавливать границы допустимого мнения, — и сам оказался по другую сторону этих границ.
Вот это и есть настоящая ирония его истории. При этом я не считаю правильным превращать уголовное преследование за клевету и оскорбление в норму. На мой взгляд, клевету и оскорбление в большинстве случаев разумнее выводить из уголовного права и решать подобные споры гражданско-правовыми средствами. В действующем законодательстве Узбекистана статьи 139 и 140 УК действительно предусматривают ответственность за клевету и оскорбление, в том числе применительно к публикациям в СМИ и интернете.
И именно поэтому я не стал бы праздновать сам факт того, что человека отправили в тюрьму за слова. Свобода слова должна распространяться и на неприятные, глупые, ошибочные и даже возмутительные мнения — пока речь не идет о конкретных преступных действиях и реальном причинении вреда.
Но свобода слова не означает свободу от критики. И я имею полное право сказать: я считаю политические взгляды Азиза Хакимова глубоко ошибочными и опасными для Узбекистана. Не потому, что он любит Советский Союз. А потому, что он предлагает будущему страны смотреть назад.
Мне не жаль его политической позиции. Мне не жаль Азиза Хакимова именно как человека, выбравшего роль пророссийского пропагандиста. Мне не близка его ностальгия по Советскому Союзу. Мне чужда его попытка представить советское прошлое как золотой век.
Мне непонятно, почему узбек должен смотреть на историю собственной страны глазами советского учебника. Мне непонятно, почему независимость Узбекистана должна восприниматься как историческая ошибка. Мне непонятно, почему украинцы должны спрашивать разрешения у Москвы на собственную историю. И мне совершенно непонятно, почему будущее Узбекистана должно строиться на чужой имперской ностальгии.
Но есть еще одна вещь, которую я хочу сказать совершенно четко. Я не хочу, чтобы Азиз Хакимов стал героем. Не хочу, чтобы его превратили в мученика за свободу слова. Но точно так же я не хочу, чтобы государство превращало его в удобного врага, посадив за решетку и тем самым подарив ему политическую биографию, которой у него прежде не было.
С ним надо спорить. Ему надо отвечать. Его исторические мифы надо разбирать. Его российскую пропаганду надо противопоставлять фактам. Его советскую ностальгию надо сталкивать с реальной историей. Потому что лучшая прививка от пропаганды — не тюрьма. Лучшая прививка — знание. Знание собственной истории. Знание языка. Знание культуры.
Знание того, что было до Российской империи. Знание того, что произошло при Советском Союзе. Знание того, почему Узбекистан стал независимым государством. И понимание того, что независимость — это не случайная неприятность, которую когда-нибудь можно отменить ради ностальгии по прошлому.
Узбекистан уже выбрался из Советского Союза. Теперь ему предстоит выбраться еще и из советского мышления. И здесь задача состоит не в том, чтобы запретить людям любить прошлое. Пусть любят. Но пусть сначала узнают, каким оно было на самом деле. Потому что страна, которая мечтает вернуться в прошлое, неизбежно отказывается от будущего.
А Узбекистану, на мой взгляд, нужен не Советский Союз. Ему нужен свой собственный XXI век.
Мы используем файлы cookie для улучшения работы сайта. Оставаясь на сайте, вы соглашаетесь с условиями использования файлов cookies. Чтобы ознакомиться с Политикой обработки персональных данных и файлов cookie, нажмите здесь.
