Почему заявление Мирзияева о хлопкорАбстве звучит цинично из его уст?
Фраза президента Узбекистана Шавката М.Мирзияева о том, что «из-за отсутствия политической воли мы действительно все были рабами хлопка», звучит эффектно, даже помпезно и громогласно. Она хорошо ложится в нынешнюю официальную картину: вот было страшное прошлое, вот произошли реформы, вот страна освободилась от хлопкового рабства. И наступил роасцвет и благополучие узбекского народа...
Но у этой фразы есть одна фундаментальная проблема: когда именно это «мы» было рабами хлопка — и кто именно обладал той политической властью, которой якобы не хватало? Это не мелочь, и это главный вопрос, на который мы не услышали внятного ответа.
1. Недалекое прошлое
О каком «прошлом» говорит президент? В пересказе выступления Мирзияева и хокима Сырдарьинской области Эркинжона Турдимова совершенно неясно, идет ли речь о советской эпохе или о десятилетиях независимого Узбекистана. Или вообще о параллельном мире или события происходили на Марсе.
Если речь идет о Советском Союзе, то картина действительно хорошо известна. Хлопковая монокультура была частью плановой экономики СССР, а Узбекистан превратился в одного из главных поставщиков хлопка. В хлопкоуборочную кампанию массово мобилизовали население, включая школьников. Это 2-3 млн. человек. Производственные планы превращались в политические обязательства, а невыполнение планов порождало приписки, взятки и фальсификацию статистики. Именно вокруг хлопка в 1980-е развернулось знаменитое «хлопковое дело», выявившее масштабную коррупцию в республиканском и союзном руководстве.
Но если Мирзияев говорит об этом периоде, возникает вопрос: почему он говорит так, будто хлопковое рабство закончилось вместе с Советским Союзом? Кстати, на тот момент он был коммунистом и нес вместе с партией ответственность за принудительный труд в сельском хозяйстве.
Увы, оно не закончилось. После провозглашения независимости в 1991 году система не была демонтирована. Она была адаптирована к новой политико-экономической реальности. Вместо советского колхоза и государственного планирования возникла система фермерских и дехканских хозяйств, но государство продолжило определять, сколько хлопка должно быть произведено, кому его сдавать и по каким правилам он будет реализовываться. И на вершине всей командной системы стоял Ислам Каримов, который по-своему видел рынок и либерализацию, но считал, что репрессивные методы и плановые установки все-таки эффективнее.
Исследования показывают, что в независимом Узбекистане ключевые элементы советской системы государственного контроля над хлопком сохранились. Государство продолжало устанавливать производственные квоты, контролировать закупки и фактически определять сбыт продукции. В середине 1990-х, например, около 60% хлопка подлежало продаже государству по фиксированным ценам. В конце 1990-х 65–75% урожая хлопка продавалось по государственным заказным ценам. Они были низкими и едва прекрывали себестоимость продукции. Фермерам хлопок был экономически не выгоден.
То есть хлопковое рабство пережило Советский Союз. Изменилась лишь его юридическая оболочка. Самое неудобное обстоятельство, которое вытекало - Мирзияев был частью этой системы. И здесь начинается самое неприятное для нынешней официальной версии.
Да, Шавкат Мирзияев не был сторонним наблюдателем, который в 2016 году случайно пришел к власти и вдруг обнаружил унаследованную им систему. Он был одним из руководителей этой системы, причем на первых ролях. Официальная биография самого президента подтверждает: в 1996–2001 годах он являлся хокимом Джизакской области, в 2001–2003 годах — хокимом Самаркандской области, а с 2003 по 2016 год занимал пост премьер-министра. А Джизакская и Самаркандская области — это не случайные территории. Это важные хлопководческие регионы.
Human Rights Watch в своем исследовании хлопковой системы прямо указывала: будучи премьер-министром в 2003–2016 годах, Мирзиёев курировал производство хлопка, а до этого, как хоким, руководил двумя хлопководческими регионами. Даже в 2016 году, когда он уже исполнял обязанности президента после смерти Ислама Каримова, массовая принудительная мобилизация на хлопок продолжалась. Никто на тот момент установки усопшего не отменил.
Поэтому представлять историю так, будто «раньше» существовало некое абстрактное хлопковое рабство, а затем пришел Мирзияев и одним волевым решением его ликвидировал, — исторически неполно. Более того, цинично и попахивает откровенной ложью.
Мирзияев был не столько реформатором, который позднее демонтировал систему, а администратором, который подстраивал систему под текущие нужды. Нужно понимать разницу в этих вещах. Он много лет занимал руководящие должности внутри той самой вертикали, которая эту систему обеспечивала. Хлопок - это не просто продукт, это цепочки финансирования, движения капитала и ресурсов, это привлечение людей, это законы и нормы, это контроль со стороны силовиков, это экспорт и нелегальные схемы вывода доходов. Хлопок - это фактически легализованная коррупционная система в экономике, и она продолжала "развиваться" при Исламе Каримове. Просто бенефициаром теперь было не советское государство, а негласные магнаты и олигархи - те, кто был увязан в этой технологической и финансовой цепочке.
Это принципиально разные вещи - современная речь и реальность тех времен.
2. Хлопок собирали не только крестьяне
В официальном нарративе есть еще одна удобная подмена. Можно подумать, что проблема заключалась исключительно в том, что бедных сельских жителей заставляли выращивать хлопок. Да, Узбекистан в большей степени аграрная страна, более 60% населения проживает в сельской местности. Хлопок - один из культивированных продуктов аграрного сектора.
Но хлопковая система была гораздо шире. В независимом Узбекистане на поля регулярно отправляли школьников, студентов, учителей, врачей, инженеров, работников государственных предприятий, банков, милиции и других учреждений. Государство фактически превращало профессию человека в условность: осенью он становился прежде всего сборщиком хлопка. Были курьезные случаи:
- милиция останавливала рейсовые автобусы и заставляла пассажиров собирать по 30 кг, иначе автобус никуда не двигался;
- был случай, когда сотрудники ГАИ заставляли военного атташе посольства США выйти на поле, угрожая конфискацией дипломатической автомашины;
- гулявших вечером горожан милиция ловила и под предлогом того, что человек не мог пояснить, почему он гуляет, считала, что он готовится к преступлению и поэтому заставляла идти на уборку хлопка..
В 2013 году Human Rights Watch документировала систему, при которой центральные власти поручали министерствам и государственным учреждениям выделять определенную долю сотрудников для уборки хлопка. Людей отправляли на поля сменами, пока учреждение не выполняло установленную ему норму. Для взрослых устанавливались дневные нормы сбора, а отказ от участия мог иметь последствия, вплоть до увольнения, лишения премии или месячной зарплаты.
И это происходило не в Советском Союзе. Это происходило в независимом Узбекистане, где обещали Великое будущее и утверждалось, что "мы ни откого не зависим", "мы не хуже других народов", "мы не сломим колени" и "зато у нас мирноеи небо".
Причем не только в первые хаотичные годы после распада СССР, а в 2000-е и 2010-е годы — когда Мирзияев уже был в руководстве. Даже в 2016 году, в последний год его премьерства и год перехода к президентской власти, система массовой мобилизации продолжала работать. Гнали врачей, инженеров, учителей, торговцев, бизнесменов. Поэтому нынешнее утверждение «мы были рабами хлопка» требует продолжения: кто управлял этой системой? Кто определял ее правила? Кто назначал ответственных? Кто требовал выполнения планов? Именно здесь разговор о «политической воле» становится разговором о политической ответственности.
3. Хлопковая повинность создавала собственную коррупционную экономику
Еще более важная сторона этой системы сегодня практически исчезает из официальных речей. Принудительный труд не существовал изолированно. Он создавал целую экономику принуждения. Учреждению требовалось отправить на поля определенное количество работников. Предприятию нужно было выполнить квоту. Школа должна была обеспечить людей. Вуз — студентов. Больница — медицинский персонал. Гостиница - администраторов. Автобусный парк - шоферов и механиков.
А дальше возникал простой вопрос: что делать человеку, который не хочет или не может ехать? Система сама создавала рынок посредников. HRW документировала случаи, когда частные и государственные предприятия заставляли либо отправлять сотрудников на хлопок, либо оплачивать заменяющих работников. В отдельных районах власти требовали от предприятий деньги или работников. Работники сами скидывались, чтобы нанять людей вместо себя. Суммы достигали 10-15 долларов в сутки с человека. Это были большие деньги, учитывая, что зарплата едва достигала 150 долларов в месяц.
Были зафиксированы и случаи прямого «откупа». Например, в одном из медицинских учреждений Самаркандской области главврач за деньги освобождал сотрудников от участия в уборке хлопка; сообщалось о сумме в 200 тысяч сумов. Но это происходило повсеместно и всегда: в вузе, в автохозяйстве, в больнице, ТСЖ, воинских частях. Другие расследования описывали практику, при которой учителя платили за наем чернорабочих вместо себя, а студенты могли столкнуться с предложением «решить вопрос» за деньги.
Это очень важный момент. Принудительный труд не просто нарушал права людей. Он производил коррупцию. Государство создавало обязательство, которое невозможно было нормально выполнить всеми сотрудниками учреждения. А затем появлялся чиновник, директор, декан, начальник отдела или посредник, который мог за деньги обеспечить освобождение.
Так формировалась теневая экономика хлопковой повинности. Человек мог либо ехать на поле, либо нанимать вместо себя другого, либо платить начальству, либо искать иной способ избежать наказания. В такой системе коррупция — не случайное отклонение от нормы. Она становится экономическим следствием самой нормы.
4. А что происходило с фермером?
Еще более странно выглядит тезис о том, что проблема была лишь в «советском» хлопке. После приватизационных и аграрных преобразований крестьянин формально перестал быть советским колхозником. Но это не означало, что он получил полноценную свободу выбора. Хлопок оставался частью системы государственного заказа. Экономическая логика для фермера при этом была противоречивой.
Хлопок требовал воды, удобрений, топлива, химикатов и большого количества ручного труда. Он истощал почву и требовал грамотного севооборота. А в условиях, когда фермеру диктовали объем производства и цену реализации, у него было мало возможностей самостоятельно оценивать: выгодно ли ему вообще выращивать хлопок.
В конце 1990-х, например, Международный валютный фонд отмечал, что государство сохраняло чрезвычайно сильный контроль над закупками и реализацией хлопка, а значительная часть урожая продавалась по официальным государственным ценам.
А в 1995 году Госдепартамент США прямо писал, что после формальной отмены системы государственного заказа для большинства сельскохозяйственных культур хлопок оставался исключением: 60% производства должно было продаваться государству по фиксированным ценам.
То есть фермер мог быть юридически частным производителем, но экономически оставался встроенным в командно-административную систему. Именно отсюда появлялись приписки, попытки скрыть урожай, коррупция, взятки и неформальные платежи. Исследования того периода показывали, насколько сильным был разрыв между ценой, которую государство платило производителю, и экспортной стоимостью хлопка. Например, в 2000 году государственная цена для фермера была значительно ниже цены, по которой хлопок экспортировался, что создавало мощный стимул для незаконного вывода продукции и коррупционных схем.
Получалась абсурдная конструкция: фермер должен был производить хлопок, но не мог свободно распоряжаться произведенным хлопком.
Кто зарабатывал на «белом золоте»? Здесь находится, возможно, наиболее чувствительная часть истории. В советской системе хлопок был государственным ресурсом. После независимости он формально оказался в новой экономической системе, но государственный контроль над закупкой, переработкой и экспортом сохранялся чрезвычайно сильным.
В 1990-е и 2000-е существовала фактически государственная монополия на закупку и экспорт хлопка. Исследования описывали систему, в которой «Узхлопкопром» выступал главным покупателем и распределителем хлопка, а значительная часть продукции передавалась государственным внешнеторговым организациям, включая Uzprommashimpeks, Uzmarkazimpeks и Uzinterimpeks.
Более того, в официальном нормативном регулировании начала 2000-х прямо фигурировали эти внешнеторговые компании как участники централизованного экспорта хлопкового волокна. И вот здесь необходимо отделять доказанный факт от политических слухов. Система была непрозрачной. Структура собственности и реальные бенефициары ряда связанных с экспортом структур публично не раскрывались. Это документировалось независимыми исследованиями.
Но утверждать как установленный факт, что конкретные внешнеторговые компании принадлежали конкретным высшим чиновникам Аппарата президента, СНБ или правительства, без документальных доказательств было бы неправильно. Документы имеются, но доступа к ним для журналистов или исследователей нет.
Однако сама непрозрачность системы создавала идеальные условия для формирования экономической элиты вокруг хлопкового экспорта. И это принципиально. Потому что если крестьянин не может свободно выбрать покупателя, цена устанавливается административно, экспорт контролируется ограниченным кругом государственных или связанных с государством структур, а информация о реальных бенефициарах закрыта, то вопрос «кто получил основную экономическую выгоду?» перестает быть академическим. Это становится вопросом устройства власти.
5. «Не было политической воли» — у кого?
Именно поэтому сегодняшняя формулировка Мирзияева выглядит настолько противоречиво. Он говорит: «из-за отсутствия политической воли мы действительно все были рабами хлопка». Но политическая воля — это не природное явление, это результат цивилизационного развития, распределения власти. Политическая воля существует у конкретных людей, занимающих конкретные должности.
Все эти годы Мирзияев был цепочке управленческих решений. То есть значительную часть периода, когда независимый Узбекистан продолжал использовать массовую мобилизацию на хлопок, он находился непосредственно внутри исполнительной вертикали, отвечавшей за сельское хозяйство и выполнение государственных планов.
Это не означает, что он единолично придумал хлопковую систему или единолично принимал каждое решение на каждом уровне. Но это означает другое: он не может честно описывать всю предшествующую эпоху как чужую историю, к которой он не имел отношения. Он был ее частью.
Именно поэтому фраза о «политической воле» должна звучать иначе: политическая воля появилась не в вакууме. Она появилась после десятилетий сохранения системы, в управлении которой участвовали те же самые государственные элиты.
6. Парадокс Мирзияева: он действительно начал ломать систему
И здесь было бы несправедливо впадать в другую крайность. После прихода Мирзияева к власти действительно произошли серьезные изменения. Правительство постепенно отказалось от массовой мобилизации государственных служащих и студентов. В 2020 году была отменена национальная квота на производство хлопка как один из ключевых элементов прежней модели. Международные наблюдатели зафиксировали существенное сокращение принудительного труда. В 2022 году Международная организация труда объявила о прекращении систематического использования детского и принудительного труда при сборе хлопка в Узбекистане, после чего Cotton Campaign отменил многолетний бойкот узбекского хлопка.
Это реальное достижение. И именно поэтому проблема сегодняшней речи не в том, что Мирзияев вообще не имеет права говорить о хлопковом рабстве. Конечно, имеет.
Проблема в другом: он говорит о ликвидации системы, практически не говоря о собственной роли в той эпохе, когда эта система существовала. Более того, сама трансформация оказалась неполной.
В феврале 2026 года Human Rights Watch опубликовала новое исследование, согласно которому в сельском хозяйстве Узбекистана сохраняется государственное давление на производителей хлопка и пшеницы: фермерам по-прежнему устанавливаются обязательные производственные показатели, а нарушение требований может приводить к санкциям и другим формам давления.
Иными словами, массовое принуждение сборщиков действительно удалось резко сократить, но проблема государственного контроля над производителем не исчезла полностью. Это очень важное различие. Можно перестать отправлять учителя на поле — и при этом не дать фермеру полной свободы распоряжаться своей землей и продукцией. Сейчас все решает хлопковый кластер - новая форма феодольно-крепостнических отношений. Это некий картель или синдикат, но без права производителя на результат своего труда.
Можно отменить одну форму принуждения — и сохранить другую.
7. Самая большая проблема — не хлопок, а ответственность
Поэтому спор о словах «хлопковое рабство» на самом деле не является спором о хлопке. Это спор о политической памяти. О это память о тех, кто погиб на уборке хлопка. Были несчастные случаи. Были убийства. Была потеря здоровья. Хлопок скрываал трагедии, так как это было неудобно для власти. Ведь Ислам Каримов продолжал бубнить о "хирмане республике" и "долге каждого узбекистанца". Кстати, его дети и внуки хлопок не собирали.
Власть всегда заинтересована в том, чтобы история выглядела линейно: было плохо ; пришел новый лидер ; появилась политическая воля ; стало хорошо. Такая схема чрезвычайно удобна.
Она позволяет нынешней власти присвоить себе роль освободителя, не отвечая на неудобный вопрос: почему система просуществовала так долго и почему люди, находившиеся у власти сегодня, вчера сами были частью этой системы?
Особенно остро это звучит применительно к Мирзияеву. Потому что он не был молодым политиком, пришедшим извне. Он не был диссидентом, который десятилетиями боролся против хлопковой монополии. Он был высокопоставленным чиновником эпохи Ислама Каримова, хокимом двух крупных областей и затем премьер-министром страны на протяжении тринадцати лет. Официальная биография прямо фиксирует эту карьерную траекторию.
Поэтому его нынешняя формула «мы все были рабами хлопка» имеет странный политический оттенок. В этом «мы» одновременно присутствуют и миллионы людей, которых отправляли на поля, и те чиновники, которые отдавали распоряжения об их мобилизации. Разница лишь в том, что первые действительно были жертвами системы, а вторые — ее администраторами.
8. Освобождение от хлопка — не индульгенция за прошлое
Шавкат Мирзияев вправе говорить о том, что Узбекистан сделал большой шаг вперед в борьбе с принудительным трудом. Это подтверждается международными наблюдениями. И, безусловно, прекращение массовой мобилизации школьников, студентов, учителей, врачей и государственных служащих на хлопок — достижение, которое нельзя обесценивать. Но именно поэтому история должна быть рассказана целиком.
Хлопковое рабство не исчезло в 1991 году вместе с Советским Союзом. Оно продолжило существовать в независимом Узбекистане — в иной юридической и экономической оболочке. Крестьянин стал частным производителем, но долгое время не получил полноценной свободы выбора культуры, покупателя и цены.
Рабочий перестал быть советским гражданином, но продолжал получать распоряжение ехать на поле. Школьник стал гражданином независимой республики, но его учебный год все еще мог прерываться хлопковой кампанией. Учитель, врач или инженер формально имел профессию, но осенью государство превращало его в сборщика хлопка.
А вокруг этой системы возникали коррупция, приписки, взятки, неформальные платежи и непрозрачные механизмы распределения экспортных доходов. По некоторым оценкам каждые три доллара в этой сфере генерировали один доллар коррупционного дохода. И именно поэтому утверждение Мирзияева о «недостатке политической воли» звучит не просто неполно. Оно звучит цинично, если из него убрать собственную политическую биографию президента.
Потому что политическая воля, о которой он говорит, действительно появилась. Но появилась она спустя десятилетия после того, как он сам стал частью государственной машины, управлявшей хлопковым производством и мобилизацией людей. Когда его дочь стала главой президентской Администрации, а его затья заняли важнейшие правительственныве посты.
Историческая справедливость требует не отрицать реформы или полуреформы Мирзияева, а поставить их на правильное место. Он действительно помог демонтировать значительную часть системы принудительного труда. Но он не может одновременно выступать только ее освободителем и делать вид, будто не был одним из руководителей государства, при котором эта система продолжала существовать. Одновременно он создал другой тип принуждения - хлопковый кластер.
Настоящее избавление от «хлопкового рабства» — это не только запрет отправлять людей на поля. Это еще и честное признание того, кто построил, поддерживал, обслуживал и десятилетиями получал выгоду от этой системы.
Без такого признания «хлопковое рабство» превращается из исторической трагедии в удобный политический миф: рабство было «тогда», виноваты «они», а освобождение произошло «сейчас».
Но история независимого Узбекистана гораздо сложнее. И именно эту сложность нынешняя официальная риторика предпочитает не замечать.
Мы используем файлы cookie для улучшения работы сайта. Оставаясь на сайте, вы соглашаетесь с условиями использования файлов cookies. Чтобы ознакомиться с Политикой обработки персональных данных и файлов cookie, нажмите здесь.
