Мог ли Ислам Каримов рассматривать Гульнару Каримову как преемницу?
Иногда я задаю себе вопрос: а мог ли Ислам Каримов действительно рассматривать свою дочь Гульнару Каримову в качестве потенциальной преемницы? На первый взгляд такая версия может показаться маловероятной, однако если посмотреть на политические процессы, происходившие в Центральной Азии и на Кавказе, сама по себе идея семейной передачи власти не выглядит чем-то невозможным.
В Казахстане процесс продвижения родственников главы государства в систему государственного управления некоторое время шел практически открыто. Нурсултан Назарбаев постепенно подтягивал свою дочь Даригу к политической деятельности, в том числе продвинув ее в Сенат. А Сенат — это уже та государственная сфера, из которой при определенных обстоятельствах относительно легко перейти к более высокой политической позиции, вплоть до руководства государством. В Азербайджане подобная модель в итоге была реализована: после Гейдара Алиева власть достаточно плавно перешла к его сыну Ильхаму Алиеву. Позднее аналогичная семейная модель проявилась и в Туркменистане. Таким образом, в политических условиях Центральной Азии и Кавказа сама концепция династической преемственности не была чем-то исключительным — напротив, в определенных обстоятельствах она оказывалась вполне работоспособной.
Однако применительно к Узбекистану ситуация была гораздо сложнее и противоречивее. У Ислама Каримова существовало, с одной стороны, серьезное сопротивление элит возможному продвижению женщины на настолько высокую государственную позицию. С другой стороны, в истории Узбекистана уже существовал прецедент женщины, занимавшей положение, фактически сопоставимое с руководством республикой. Ядгар Насрединова была председателем Президиума Верховного Совета Узбекской ССР — должность, которая в советской политической системе означала фактическое нахождение во главе республики. Следовательно, сама по себе идея женщины на вершине политической системы не являлась для Узбекистана абсолютно невозможной.
Кроме того, существовал другой фактор — сопротивление со стороны религиозной знати и традиционных групп влияния, которые постепенно выходили из политической тени и претендовали на более заметные позиции в общественно-политическом пространстве. Особенно это было характерно для Ферганской долины, где переплетались религиозные, родственные, региональные и экономические связи. Для такой среды появление Гульнары Каримовой в качестве возможного преемника могло восприниматься не просто как кадровое решение президента, а как попытка передать государственную власть внутри одной семьи.
Но, на мой взгляд, главным препятствием была не только элита и не только отношение общества к женщине во главе государства. Главная проблема заключалась в самой Гульнаре. Мне представляется, что она попросту не была готова к такой работе.
Формально у нее имелись дипломы о высшем образовании, ученые степени, звание профессора Университета мировой экономики и дипломатии и другие элементы академической и карьерной биографии. Но формальное наличие дипломов и титулов еще не означает наличие государственного управленческого опыта. На мой взгляд, за этими формальными достижениями не стояли необходимые знания, практические навыки, политическая выдержка, управленческая дисциплина и, главное, соответствующая ментальность. Де-факто она не демонстрировала способности управлять людьми, огромными финансовыми ресурсами, сложными государственными структурами и целыми экономическими направлениями.
Ее публичный образ формировался совершенно вокруг других вещей: сцены, моды, ювелирных украшений и бижутерии, поэзии, вечеринок, светских мероприятий, контактов с западным бомондом, различных культурных и общественных проектов. Многие из этих проектов имели внешне благородную или общественно значимую оболочку, однако, насколько я понимаю ситуацию, их финансирование зачастую обеспечивалось за счет государственного бюджета, предпринимателей или инвесторов, причем ресурсы привлекались благодаря ее особому положению.
При этом даже в тех сферах и бизнесах, где Гульнара являлась непосредственным либо аффилированным собственником, фактическое управление, как правило, осуществляли менеджеры. То есть она могла распоряжаться ресурсами, но это еще не означало, что она понимала природу этих ресурсов, стоимость их привлечения, механизмы их движения и ту систему отношений, благодаря которой они вообще становились доступными.
Для человека, который привык к неограниченному доступу к ресурсам, разница между десятью миллионами долларов и миллиардом долларов постепенно может перестать ощущаться как принципиальная. Деньги превращаются не в результат сложной экономической деятельности, а в ресурс, который достаточно получить по прямому указанию. Именно в этом, как мне кажется, заключалась одна из ключевых иллюзий Гульнары Каримовой.
Ей предоставляли эти ресурсы не потому, что она обладала самостоятельным политическим авторитетом или являлась крупным экономическим игроком. Ее главным ресурсом был отец.
За ее спиной стоял могущественный президент, авторитарная система которого позволяла оказывать колоссальное давление на людей, бизнес и целые социальные группы. Ислам Каримов обладал возможностью отправлять людей в тюрьмы и места лишения свободы, включая печально известную колонию «Жаслык», применять силовые структуры против политических противников, жестко подавлять протесты, включая трагические события в Андижане, отбирать капитал у иностранных и отечественных предпринимателей, перераспределять собственность и вмешиваться практически в любые экономические процессы.
В такой системе умение «добывать» деньги не обязательно требовало от самой Гульнары выдающихся предпринимательских способностей. Деньги ей просто предоставляли. У нее был доступ к системе, которая могла заставить других людей предоставить эти деньги.
Но без отца эта система переставала работать. Именно поэтому я считаю, что самостоятельная экономическая и политическая значимость Гульнары была значительно меньше, чем ей самой могло казаться. Без Ислама Каримова она вряд ли смогла бы получать такие же ресурсы от предпринимателей, инвесторов и чиновников. Без его политического веса исчезала основа, на которой строилась значительная часть ее влияния. А значит, исчезала и значительная часть той коррупционной системы, которая вокруг нее формировалась.
Чтобы действительно иметь самостоятельный авторитет, влиять на движение финансов, кредитов, сырья, товаров и государственных заказов, а также формировать нормативно-правовую базу под собственные интересы, необходимо не просто находиться рядом с властью. Необходимо работать внутри самой системы управления.
Причем работать именно в ее «горячей кухне» — там, где рассчитываются бюджеты, ведутся переговоры, устанавливаются лимиты и нормы, формируются сметы, распределяются фонды, принимаются решения о кредитовании и налогообложении. Это Министерство финансов, Министерство экономики, Центральный банк, Налоговый комитет и другие структуры, непосредственно создающие экономическую основу государства.
Настоящая политико-экономическая карьера должна начинаться снизу и постепенно двигаться вверх. Человек должен не просто получать должности, а годами формировать личные связи, отношения и взаимные обязательства с представителями элит, чиновниками, руководителями финансовых структур, представителями финансово-промышленных групп, региональными кланами, крупными предпринимателями и другими центрами влияния. Только тогда должность превращается в реальную власть.
Такие связи впоследствии «отстреливаются» в самый важный момент — поддержкой, пониманием, взаимопомощью и слаженной работой. В критической ситуации государством управляют не дипломы и не красивые публичные мероприятия. Государством управляют люди, которые знают друг друга десятилетиями и понимают, кто кому обязан, кто способен выполнить приказ, кто контролирует деньги, кто отвечает за силовой блок, кто способен мобилизовать административный ресурс.
На мой взгляд, Гульнара этого не понимала. Подобная работа казалась ей скучной, неинтересной и недостойной ее внимания. Гораздо привлекательнее были дипломатия, культура, международные связи, западный бомонд, выставки, мероприятия, знаменитости, мода и различные публичные проекты.
Она занимала должности в Министерстве иностранных дел, однако ее деятельность в значительной степени концентрировалась вокруг интересных ей направлений — культуры, международных контактов, выставок, мероприятий и общения с западными знаменитостями и влиятельными людьми.
Но это совершенно другой уровень деятельности. Навыки организации выставки, проведения светского мероприятия или установления контакта с западным бомондом сами по себе практически ничего не говорят о способности управлять государством. Государственное управление — это не потребление ресурсов, а их производство, распределение и контроль. Это промышленность, сельское хозяйство, транспорт, энергетика, налоги, кредиты, государственные расходы, внешняя торговля, кадровая политика, силовой блок и контроль над всей системой.
Это способность определить, где находится ресурс, кому его можно доверить, кому нельзя, кто ворует, кто работает, кто способен выполнить поставленную задачу, а кто потенциально способен организовать заговор или государственный переворот.
Именно здесь, на мой взгляд, заключалась фундаментальная слабость Гульнары. Я практически уверен, что если бы каким-то невероятным образом Гульнара действительно оказалась во главе государства, то ее положение могло бы стать крайне нестабильным уже с первого дня. Она могла бы столкнуться с попыткой переворота со стороны тех людей, которые прежде служили ее отцу, обеспечивали его власть и обладали собственными финансовыми и силовыми ресурсами.
Рустам Иноятов, Ботир Парпиев, Мираброр Усманов, Закир Алматов, Рашиджан Кадыров, Рустам Азимов и сотни других представителей системы, которые десятилетиями являлись хранителями денег, административных ресурсов и власти, вряд ли нуждались бы в человеке вроде Гульнары в качестве самостоятельного главы государства.
Для них она, с моей точки зрения, была бы не центром власти, а производной от власти ее отца.
И это принципиальная разница. Гульнара могла распоряжаться огромными ресурсами, пока за ней стоял Ислам Каримов. Но это еще не означало, что она обладала собственным политическим весом. В глазах значительной части старой элиты она могла восприниматься как эмоциональная, импульсивная, скандальная и недостаточно компетентная женщина, которая получила доступ к ресурсам исключительно благодаря фамилии.
Именно поэтому мне представляется крайне важным различать две вещи: доступ к власти и способность самостоятельно удерживать власть. Гульнара имела первое, но, на мой взгляд, не продемонстрировала второго.
Ее последующая коррупционная история, уголовные расследования, судебные разбирательства и судьба ее активов для меня являются еще одним подтверждением этой проблемы. Большие деньги, особенно незаконно полученные, как правило, любят тишину, латентность и отсутствие публичного внимания. Их задача — спокойно перемещаться через сложные финансовые цепочки, уходить в офшорные структуры, распределяться между номинальными владельцами и растворяться на счетах различных финансовых институтов.
Гульнара, напротив, действовала слишком публично. Она демонстрировала богатство, влияние и доступ к ресурсам. Ее действия сопровождались скандалами, обвинениями в коррупции, рейдерскими захватами и использованием людей, связанных с ее окружением. В результате то, что могло оставаться скрытым внутри системы, становилось публичным.
Именно в этом я вижу одну из ее главных политических ошибок. Коррупционная система может существовать годами, пока ее участники соблюдают негласное правило: деньги должны быть незаметными. Когда же коррупция становится демонстративной, она перестает быть исключительно внутренним делом элиты и начинает привлекать внимание внешних структур.
В случае Гульнары такое внимание постепенно становилось международным. В американской системе это могли быть, в частности, Министерство финансов США, его Управление по контролю за иностранными активами — OFAC, Сеть по борьбе с финансовыми преступлениями — FinCEN, а в части уголовных расследований и преследования коррупционных схем — Министерство юстиции США и связанные с ним правоохранительные структуры.
Именно внешнее внимание к подозрительным финансовым операциям, коррупционным активам и их международному движению представляло для подобных систем особую опасность.
На мой взгляд, проблема заключалась не только в том, что Гульнара получала деньги. Проблема была в том, что своей публичностью и демонстративностью она могла вскрывать сами маршруты движения этих денег — способы их получения, передачи, легализации и последующего вывода за пределы страны.
А такие маршруты могли быть гораздо шире одной конкретной семьи или одного человека. В них могли пересекаться интересы узбекских чиновников, спецслужб, дипломатов, банкиров, предпринимателей и посредников. Когда подобные схемы становились предметом международного внимания, приходилось менять механизмы движения денег, искать новые каналы, новых посредников и более безопасные способы сокрытия активов.
Именно поэтому чрезмерная публичность становилась для системы угрозой. Скандалы вокруг Zeromax, история с модными выставками в Нью-Йорке, эпизоды с футболистами, многочисленные публичные мероприятия и в целом образ жизни, который демонстрировала Гульнара на Западе, не могли не раздражать узбекскую элиту и значительную часть общества.
Особенно важным здесь был культурный контекст. То, что в западной светской среде могло восприниматься как экстравагантность, раскованность или индивидуальный стиль, в консервативной восточной политической среде могло восприниматься совершенно иначе. Публичное поведение человека, связанного с президентской семьей, неизбежно оценивалось не только с точки зрения личной свободы, но и с точки зрения репутации государства, семьи и политической системы.
Я думаю, что многие ее осуждали и презирали уже тогда, хотя сама Гульнара этого, вероятно, не ощущала в полной мере.
Пока за ней стоял отец, она могла не замечать реального отношения к себе. Люди улыбались ей, приглашали ее на мероприятия, сотрудничали с ней, демонстрировали лояльность и публично поддерживали ее проекты. Но в авторитарной системе публичная лояльность далеко не всегда означает уважение.
Иногда она означает страх. А иногда — расчет. Настоящее отношение к человеку становится очевидным только тогда, когда исчезает его защитник.
Именно это, на мой взгляд, произошло позднее, когда Гульнаре начали ограничивать контакты с отцом, перекрывать доступ к активам, ограничивать возможность свободно покидать республику, изымать или переоформлять связанные с ней активы и закрывать привычные каналы коммуникации. Тогда могла постепенно разрушаться иллюзия, что все те люди, которые когда-то окружали ее, действительно были ее сторонниками.
В действительности многие из них, вероятно, поддерживали не Гульнару как личность, а тот политический ресурс, который стоял за ее фамилией. Когда этот ресурс исчез, исчезла и их лояльность.
В этом смысле ее последующая судьба выглядит закономерным результатом той политической среды, которую она сама помогала формировать. Если человек строит отношения исключительно на страхе, деньгах, административном ресурсе и доступе к власти, то после исчезновения власти он обнаруживает, что вокруг него практически не осталось настоящих союзников.
Это не столько вопрос морали, сколько закономерность политической системы. При этом я бы не стал воспринимать весь экономический актив Гульнары как результат предпринимательского таланта. На мой взгляд, значительная его часть была связана с коррупционными доходами, незаконным присвоением ресурсов, взятками, откатами, давлением на предпринимателей и использованием доступа к государственному аппарату.
И здесь возникает принципиальная разница между подобным богатством и состояниями предпринимателей, создавших глобальные компании. Состояние Билла Гейтса связано с созданием Microsoft и развитием целой технологической индустрии. Состояние Илона Маска — с компаниями и проектами, которые создавали реальные продукты, технологии и инфраструктуру. Можно по-разному относиться к этим людям, критиковать их методы, их решения и их политические взгляды, но природа такого капитала принципиально иная.
Криминальный капитал не является тем же самым, что капитал, созданный в результате долгосрочной предпринимательской деятельности. Поэтому такой капитал гораздо легче изъять, перераспределить или уничтожить вместе с политическим покровительством, которое обеспечивало его существование.
Но самое главное — криминальные деньги сами по себе не создают политическую власть. Даже в крайне коррумпированной системе, какой я считаю узбекскую политическую систему того периода, деньги не являются единственным и даже главным фактором власти.
Для удержания государства нужны люди, институты, силовой аппарат, бюрократия, элиты, связи, управленческие навыки, способность договариваться и, что особенно важно, способность заставить систему работать в нужный момент.
Именно этого, как мне представляется, Гульнара Каримова не поняла. Она могла обладать огромными деньгами, доступом к президенту, международными контактами, известностью и формальным статусом. Но все это не превращало ее автоматически в государственного деятеля.
Возможно, именно поэтому идея ее преемничества, если она вообще когда-либо серьезно рассматривалась, была обречена на провал.
Ислам Каримов мог передать дочери деньги, должности, влияние, бизнес, дипломатический статус и доступ к самым высоким кругам. Но передать ей собственный политический вес он не мог.
Авторитет нельзя просто унаследовать вместе с фамилией. Власть можно передать формально, но способность удерживать ее приходится приобретать самостоятельно.
И именно здесь, на мой взгляд, проходит главная граница между Гульнарой Каримовой и теми представителями семейных династий, которым удалось реально закрепить преемственность власти в других государствах региона.
Гульнара получила доступ к системе, но так и не стала самой системой. А без этого в политике Востока — особенно в авторитарном государстве, где за фасадом официальных институтов действуют личные связи, силовые структуры, кланы, финансовые группы и неформальные договоренности, — одного происхождения недостаточно.
Именно поэтому я считаю, что даже если Ислам Каримов в какой-то момент и рассматривал Гульнару как потенциальную преемницу, сама политическая система Узбекистана вряд ли позволила бы ей удержать власть после его ухода. Слишком много людей обладали собственными интересами, ресурсами и опытом, а сама Гульнара, на мой взгляд, не создала вокруг себя той структуры личной лояльности и профессиональных связей, которая необходима для удержания государства.
Она имела деньги. Она имела фамилию. Она имела доступ. Но этого оказалось недостаточно для власти.
Мы используем файлы cookie для улучшения работы сайта. Оставаясь на сайте, вы соглашаетесь с условиями использования файлов cookies. Чтобы ознакомиться с Политикой обработки персональных данных и файлов cookie, нажмите здесь.
