Пять тысяч ветеранов. Может ли Узбекистан столкнуться со своим «маршем на Ташкент»?
Три года назад произошли события, которые многие уже начали забывать, хотя именно они стали одним из самых серьёзных испытаний для российской государственности за всё время правления Владимира Путина.
Вооружённые подразделения Евгения Пригожина за сутки прошли более тысячи километров по территории России. По пути были сбиты вертолёты и самолёт, погибли российские военнослужащие. Колонны практически беспрепятственно двигались в сторону Москвы. Ни Росгвардия, ни ФСБ, ни армия не смогли организовать эффективное сопротивление. До столицы оставалось около двухсот километров. Казалось, хозяин Кремля побежит в страхе... Но история не дала свершится этой вероятности из-за того, что кремлемвский повар имел другие планы.
Главный урок тех событий заключался не в силе Пригожина. Его группировка насчитывала лишь несколько тысяч человек. Главный урок был в другом: если государственная система начинает терять уверенность в себе, даже относительно небольшая вооружённая сила способна поставить под сомнение существование всей политической конструкции.
Именно поэтому сегодня стоит задуматься над другим вопросом. По различным оценкам, в российской армии и связанных с ней структурах воевали или продолжают воевать тысячи граждан Узбекистана. Называются цифры около пяти тысяч человек. Если учитывать тех, кто прошёл через различные формирования за несколько лет войны, реальные показатели могут оказаться значительно выше, может, в 2-3 раза. Это дивизия.
На первый взгляд это не выглядит серьёзной угрозой. Для страны с населением более 37 миллионов человек десять или даже пятнадцать тысяч человек — капля в море.
Но проблема заключается не в количестве. Проблема заключается в качестве. Это люди, которые получили боевой опыт. Люди, привыкшие к оружию. Люди, прошедшие через артиллерийские обстрелы, штурмы укреплённых позиций и смерть товарищей. Люди, которые знают, как организовать подразделение, наладить связь, вести разведку и действовать в условиях хаоса.
История показывает, что именно такие группы часто становятся катализаторами политических потрясений. Конечно, пять тысяч человек недостаточно для захвата власти, это верно только в чисто военном смысле. Но история показывает, что революции и перевороты почти никогда не выигрываются арифметикой.
Фидель Кастро высадился на Кубе в 1956 году всего с 82 бойцами на яхте «Гранма». После первых столкновений в живых осталось около двух десятков человек. Казалось бы, это ничто против армии Фульхенсио Батисты численностью в десятки тысяч солдат. Однако через два года именно барбудос вошли в Гавану победителями.
Почему? Потому что армия Батисты разлагалась морально быстрее, чем партизаны её уничтожали физически. Коррупция, непопулярность режима, отсутствие желания воевать за власть, которая потеряла поддержку значительной части населения, сделали своё дело.
То же самое произошло в Иране в 1979 году. Шах имел одну из сильнейших армий Ближнего Востока. Но когда наступил политический кризис, армия фактически отказалась спасать режим.
То же самое произошло в Российской империи в феврале 1917 года. У Николая II были миллионы солдат под ружьём. Однако система рухнула за несколько дней.
То же самое произошло с режимом Чаушеску в Румынии в 1989 году.
Поэтому для Узбекистана вопрос вовсе не в том, пять тысяч ветеранов вернутся или пятнадцать тысяч. Ключевой вопрос другой: насколько прочна лояльность силовых структур, региональных элит и государственного аппарата. Если они сохраняют единство, то даже десять тысяч ветеранов не смогут ничего изменить.
Если внутри системы начнётся серьёзный раскол, то иногда достаточно нескольких сотен решительных и организованных людей, чтобы стать ядром переворота или революции.
В этом смысле пример Пригожина и пример Кастро похожи гораздо больше, чем кажется. И там, и там решающим фактором была не численность вооружённых людей, а психологическое состояние государства. Когда власть выглядит сильной, её боятся. Когда она начинает выглядеть слабой, появляются желающие проверить её на прочность.
Многие эксперты рассматривают угрозу исключительно через призму внешнего вмешательства. Однако для Узбекистана гораздо опаснее внутренние процессы.
Страна уже много лет живёт в условиях накапливающегося социального раздражения. Граждане сталкиваются с непрозрачными кадастровыми реформами. Люди теряют жильё из-за сносов и строительных проектов. Население недовольно качеством воздуха в Ташкенте. Продолжаются коррупционные скандалы. Судебная система по-прежнему вызывает вопросы. Бизнес жалуется на административное давление. Молодёжь не видит достаточного количества перспектив внутри страны. Виртуальные приемные бесполезны. 2 млн. граждан играют в грин-карт.
Самым тревожным показателем остаётся миграция. Сотни тысяч граждан ежегодно покидают Узбекистан в поисках заработка. Миллионы семей зависят от денежных переводов из-за рубежа. Даже спустя годы после ухода Ислама Каримова трудовая миграция остаётся главным социальным клапаном государства. Это говорит о том, что фундаментальные экономические проблемы так и не были решены.
В первые годы правления Шавката Мирзияева общество связывало с ним большие надежды. Казалось, что эпоха жёсткого каримовского авторитаризма остаётся в прошлом. Однако постепенно стало очевидно, что вместо демонтажа системы происходит её модернизация. Государственный аппарат стал более эффективным и современным, но принцип концентрации власти сохранился.
Для многих граждан это стало разочарованием. На этом фоне возникает вопрос: что произойдёт, если тысячи людей с боевым опытом начнут возвращаться домой?
Наиболее вероятный сценарий — ничего. Большинство захочет вернуться к нормальной жизни, обеспечивать семьи и забыть войну как страшный сон. Некоторых посадят. Некоторых помилуют. Но политическая аналитика строится не на наиболее вероятных сценариях, а на наиболее опасных.
Представим, что экономическая ситуация ухудшается. Снижаются доходы населения. Возникает кризис на рынке труда. Растут цены. Усиливается недовольство коррупцией и имущественным неравенством. Народ видит факты непотизма и распила бюджета. В такой ситуации ветераны могут стать центром притяжения для протестно настроенных групп. Однако сами по себе они не способны взять власть.
Для этого необходим второй элемент — раскол элит. Именно здесь начинается самое интересное. Политическая система Узбекистана выглядит монолитной только со стороны. На практике внутри неё существуют различные группы влияния, связанные с бизнесом, региональными элитами, силовыми структурами и бюрократией. Тоже самое было во времена Ислама Каримова: борьба самаркандского и ташкентского кланов, СНБ против МВД, чиновников друг с другом, силовиков с бизнесом и гражданскими активистами. Всплывают имена Рустам Азимов, Рустам Иноятов, Батир Парпиев, Закир Алматов, Рашитджан Кадыров и многие другие. что возглавляли ведомства и контролировали финансолвые и материальные активы. Там еще есть люди в Олий Мажлисе, кабинете Министров, хокимиятах, партиях, которые тоже могут претендовать на лидерство и быть оппонентами Шавкату Мирзияеву. Мафия тоже не останется в стороне. Есть 38 тыс. человек, отбывающих наказания в ИТУ, и они не лояльны к виртухаям. Многие захотят поквитаться с ними и с теми, кто их отправил за решетку. Обида и ненависть - они сохраняются всю жизнь, тлеют в душе и могут стать детонатором.
Пока экономика растёт и власть сохраняет контроль над распределением ресурсов, эти противоречия остаются скрытыми. Но любой серьёзный кризис способен вывести их наружу. Тогда ветераны могут превратиться в инструмент борьбы между элитными группировками. К ним примкнут участники войны в Афганистане, Таджикистане, возможно ОПГ, которые тоже хотят своего "куска из пирога".
Именно так происходило во многих государствах Азии, Африки и Латинской Америки. Вооружённые люди редко становятся самостоятельными игроками. Обычно они выступают ударной силой тех, кто находится внутри системы.
Ещё опаснее сценарий, при котором часть ветеранов находит поддержку среди действующих силовиков. Мятеж Пригожина показал, что судьбу государства решают не тысячи вооружённых людей, а позиция армии и спецслужб.
Если силовые структуры сохраняют единство, любой мятеж обречён. Если же часть командиров начинает колебаться или переходить на сторону противников власти, ситуация меняется кардинально. В этом случае даже несколько тысяч хорошо подготовленных бойцов могут сыграть роль детонатора.
Когда говорят о пяти тысячах узбеков, получивших боевой опыт в России, обычно рассматривают их как отдельное явление. Но для Узбекистана это не отдельное явление. Оно накладывается на уже существующую историческую память исламского сопротивления.
В Ферганской долине до сих пор помнят фигуры Джумы Намангани и Тохира Юлдашева. Созданное ими Исламское движение Узбекистана возникло не на пустом месте. Оно опиралось на социальную базу, религиозные сети и недовольство частью населения политикой государства. В конце 1990-х и начале 2000-х годов ИДУ рассматривало своей целью свержение власти в Узбекистане и создание исламского государства.
Кроме того, существовало влияние Хизб ут-Тахрир, которое действовало иными методами, делая ставку на идеологическую работу и пропаганду, а не на вооружённую борьбу. Многие годы власти Узбекистана рассматривали подобные структуры как одну из главных угроз внутренней стабильности.
Поэтому нельзя сводить всё только к российскому направлению. После начала войны в Сирии сотни и, по некоторым оценкам, тысячи выходцев из Центральной Азии оказались вовлечены в сирийский конфликт на стороне различных вооружённых группировок. Среди них были и граждане Узбекистана. Часть погибла, часть осела за рубежом, часть вернулась или потенциально может вернуться. Это означает, что носители боевого опыта приходят не из одного конфликта, а из нескольких поколений войн.
Но здесь возникает принципиальный вопрос. Могут ли все эти силы объединиться? Теоретически — да. Практически — это гораздо сложнее.
История радикальных движений показывает, что они часто расколоты не меньше, чем светские элиты. Между ветеранами Сирии, сторонниками ИДУ, сторонниками различных течений политического ислама, националистами и просто недовольными ветеранами российско-украинской войны существуют серьёзные идеологические различия. Многие из этих групп враждовали друг с другом не меньше, чем с государством.
Однако в период острого политического кризиса идеология иногда отходит на второй план. Вспомним гражданскую войну в Таджикистане. Там временно объединились очень разные силы, которых связывала не единая программа, а общий противник. налогичные примеры можно найти и в других странах.
Поэтому наиболее опасным сценарием для Ташкента был бы не «религиозный мятеж» и не «ветеранский мятеж» по отдельности.
Наиболее опасен сценарий коалиции. Представим ситуацию в Узбекистане:
- экономический кризис;
- падение денежных переводов мигрантов;
- борьба за власть внутри элиты;
- массовые протесты;
- появление организованного вооружённого ядра из ветеранов;
- подключение подпольных религиозных сетей как инструмента мобилизации.
Тогда возникает уже не проблема нескольких тысяч бывших солдат. Тогда появляется полноценная политическая сила, способная действовать одновременно на улицах, в мечетях, в социальных сетях и внутри силовых структур.
Но даже в таком сценарии решающим остаётся не количество ветеранов и не количество радикалов. Как показывает история Кубы, Ирана, Российской империи, Румынии и даже мятежа Пригожина, судьбу режима чаще всего решает позиция людей внутри самого режима.
Если армия, МВД, СГБ и региональные элиты сохраняют единство, то даже серьёзное подполье обычно не достигает своих целей. Если же внутри власти начинается раскол, тогда небольшая, но мотивированная группа может стать искрой, от которой загорится весь политический пожар.
Мы используем файлы cookie для улучшения работы сайта. Оставаясь на сайте, вы соглашаетесь с условиями использования файлов cookies. Чтобы ознакомиться с Политикой обработки персональных данных и файлов cookie, нажмите здесь.
