Память по выбору

Почему Мирзияев вспоминает жертв Каримова гораздо осторожнее, чем жертв Сталина?

28 августа, накануне 35-летия независимости Узбекистана, президент Шавкат Мирзияев посетил аллею «Шахидлар хотираси», где состоялась церемония памяти жертв политических репрессий. В своей речи он предложил создать новую систему сохранения памяти о соотечественниках, пострадавших от репрессий и погибших во имя страны, отдельно остановился на судьбах людей, пострадавших в годы так называемого «хлопкового дела», и предложил писать о них книги, восстанавливать их доброе имя, проводить ежегодные мероприятия с участием семей погибших и разработать специальную программу просвещения.
Всё это правильно. Государство действительно должно помнить людей, которых преследовали, пытали, лишали свободы и жизни. Государство должно возвращать имена тем, кого когда-то объявили преступниками без достаточных оснований, и рассказывать будущим поколениям, к чему приводит беззаконие, возведённое в государственную систему. Но именно поэтому речь Мирзияева оставляет после себя крайне неприятный вопрос: почему, когда президент говорит о политических репрессиях, он почти неизменно смотрит назад — в советскую эпоху, в 1930-е, 1940-е, 1950-е, в «хлопковое дело», — но так осторожно обходит репрессии, происходившие уже в независимом Узбекистане, в период правления Ислама Каримова?

Ведь политические репрессии в Узбекистане не закончились 31 августа 1991 года. Они не исчезли вместе с советским флагом и не растворились в слове «независимость». Они продолжались десятилетиями уже при собственной власти, при собственном президенте, при собственных прокуратуре, МВД и СНБ, в собственных судах и собственных тюрьмах. Human Rights Watch описывала период правления Каримова как длительную систему политически мотивированных арестов, пыток, преследования оппозиции, независимых мусульман, правозащитников и журналистов. Организация прямо пишет, что с начала 1990-х годов власти начали кампанию по уничтожению политической оппозиции, а после событий в Андижане в 2005 году последовала новая волна репрессий.
Поэтому возникает вопрос, который нельзя обходить дипломатическими формулировками: где в новой государственной системе исторической памяти находятся жертвы репрессий периода Ислама Каримова?
Где память о людях, которых расстреляли в Андижане? Где память о тех, кого после андижанских событий бросили в тюрьмы за участие в протестах или даже за то, что они были свидетелями происходившего? Где память о людях, которых пытали в подвалах СНБ и МВД, заставляя подписывать признания в преступлениях, которых они не совершали? Где память о независимых предпринимателях, которых сначала объявляли опасными, затем арестовывали, а потом отбирали их бизнес и имущество? Где память о журналистах, правозащитниках, политиках, религиозных деятелях и просто верующих людях, которых государственная машина превращала в «экстремистов» и «врагов государства»?

Human Rights Watch документировала, что после Андижана власти проводили массовые аресты и задержания, применяли пытки для получения признаний, а людей, прошедших через так называемую «фильтрацию», затем либо судили в закрытых процессах, либо превращали в информаторов СНБ. В отдельных случаях родственников тех, кто находился за границей, продолжали запугивать, вызывать на допросы и угрожать им уголовным преследованием и отъёмом имущества.
И это не рассказы каких-то неизвестных людей из социальных сетей. Это зафиксировано международными правозащитными организациями, документами ООН и журналистскими расследованиями.

1. Каримов не просто правил — он строил систему страха

Ислам Каримов был президентом Узбекистана с 1991 по 2016 год. Его правление международные правозащитные организации и исследователи характеризовали как жёстко авторитарное. Он неоднократно попадал в международные рейтинги наиболее жестоких и худших диктаторов мира: например, в рейтинге Parade 2006 года занимал пятое место, а в рейтинге Foreign Policy 2010 года — седьмое.
Это не просто вопрос политической оценки одного человека. За этой оценкой стояла целая система. Культ личности, цензура, подавление политической конкуренции, контроль над СМИ, преследование оппозиции, давление на бизнес, силовые методы борьбы с инакомыслием — всё это стало частью государственного механизма. Исследования периода Каримова прямо указывают на подавление альтернативных политических лидеров, контроль над средствами массовой информации и крайне тяжёлое положение с правами человека.

Под этот пресс попадали не только граждане Узбекистана. Иностранные инвесторы, поверившие обещаниям государства и пришедшие в страну со своими капиталами, также оказывались в ситуации, когда бизнес можно было потерять не из-за рыночной конкуренции, а из-за административного давления.
А прокуратура, СНБ и МВД, по многочисленным свидетельствам и утверждениям правозащитников, во многих случаях превращались из институтов закона в инструменты расправы. Система, в которой свободу можно было получить за деньги, уголовный срок — изменить, а имущество — отнять посредством уголовного дела, уже не является правовым государством.
Это была система, в которой государственная репрессивная машина могла становиться самостоятельным источником выгоды. И именно эту часть истории современной независимой республики сегодня необходимо исследовать открыто.

2. Репрессии независимого Узбекистана — это тоже история страны

Ислам Каримов вошёл в историю не только как первый президент независимого Узбекистана. Он создал систему, в которой власть держалась не только на культе личности и административном контроле, но и на репрессиях. Политическая конкуренция уничтожалась, независимая пресса подавлялась, оппозиционеры отправлялись в тюрьмы или эмиграцию, независимые мусульмане становились объектом массовых преследований, а силовые структуры получали практически неограниченные возможности для давления на человека.
Human Rights Watch ещё в 2016 году, после смерти Каримова, прямо писала, что за более чем четверть века его правления власти задержали тысячи людей по политически мотивированным обвинениям, пытки в тюрьмах и отделениях полиции носили системный характер, а политические репрессии стали определяющей чертой его правления. Организация отдельно указывала на чрезмерную роль СНБ — одной из наиболее устрашающих структур узбекского государства.

Жаслык стал символом этой системы. Туда направляли религиозных и политических заключённых, а Human Rights Watch документировала сообщения о пытках, жестоком обращении, смерти заключённых от пыток и болезней. По данным организации, сотни религиозных заключённых прошли через эту тюрьму. В 2003 году правозащитники описывали тела двух заключённых — Музафара Авазова и Хуснидина Алимова, доставленные из Жаслыка для захоронения; на теле Авазова были признаки, которые указывали на жестокие пытки.
Это и есть та история, о которой сегодня необходимо говорить, если мы действительно собираемся создавать систему национальной памяти. Нельзя рассказывать молодому поколению, что политические репрессии — это то, что происходило когда-то при Сталине, а потом наступила независимость и государство стало совсем другим. Нет. После 1991 года государственное насилие не исчезло. Изменилась только вывеска государства.

3. Оппозиция Каримову: Солих, Умаров и другие

Особенно показательным является дело Мухаммада Солиха, лидера партии «Эрк». В 1991 году он был единственным реальным политическим соперником Каримова на президентских выборах. В 1994 году Солих был вынужден покинуть страну, а в 2000 году Верховный суд Узбекистана заочно приговорил его к 15 годам лишения свободы по обвинениям в терроризме и антигосударственной деятельности. Human Rights Watch, наблюдавшая за процессом, охарактеризовала его как похожий на советский показательный процесс и отмечала отсутствие материальных доказательств вины Солиха.
Но на этом репрессии не остановились. Преследованию подвергались родственники Солиха, в том числе его братья Мухаммад Бекджанов и Рашид Бекджанов. Другие люди, связанные с партией «Эрк», также оказались за решёткой. Human Rights Watch ещё в 1999 году сообщала о пытках обвиняемых по делу «Эрк» и о том, что Мухаммад Бекджанов, Рашид Бекджанов, Кобил Диёров, Мамадали Махмудов, Немат Шарипов и Юсуф Рузимурадов были вынуждены подписывать самообвинительные заявления.

Другим известным оппонентом режима стал Санджар Умаров, лидер движения «Солнечная коалиция». Его преследование стало ещё одним примером того, как политическая и экономическая самостоятельность могла обернуться уголовным делом.
Разве эти люди не являются частью истории независимого Узбекистана? Разве их судьбы не заслуживают того же внимания, которое сегодня государство предлагает уделять жертвам «хлопкового дела»?

4. Журналисты, которых государство предпочло сделать преступниками

Но особенно красноречивым является список журналистов, который не является полным. Ведь не все журналисты, блогеры, репортеры были зафиксированы в качестве пострадавших. Например, я, Алишер Таксанов, бывший ответственный секретарь газеты "Бизнес Вестник Востока", замредактора газеты "Деловой партнер", завотделом ИА "Туркистон-пресс" попал под жернова репрессий и вынужден был эмигрировать. Я получил политическое убежище в Швейцарии. Но ни одна международная правозащитная или прожурналистская организация не внесла меня в базу данных. А таких много - из радио "Озодлик", "Би-Би-Си", "Голос Узбекистана", Интерньюс...

История упоминает некоторых: Мухаммад Бекджанов и Юсуф Рузимурадов стали двумя журналистами, которые провели за решёткой дольше всех журналистов мира. В 1999 году их экстрадировали из Украины, где они находились в эмиграции и выпускали оппозиционную газету «Эрк». В Ташкенте их осудили соответственно на 14 и 15 лет за публикацию и распространение запрещённой газеты, участие в запрещённом политическом протесте и попытку свержения режима. По данным Комитета защиты журналистов, перед судом обоих избивали. В 2012 году, когда срок Бекджанова уже подходил к концу, ему добавили ещё пять лет за якобы нарушение правил тюрьмы.

Но Бекджанов и Рузимурадов — далеко не единственные. Были осуждены или заключены под стражу журналисты и независимые авторы Улугбек Хайдаров, Умида Ниязова, Солижон Абдурахманов, Дилмурод Саидов, Азам Формонов, Акзам Тургунов и другие. В материалах Human Rights Watch фигурируют также независимые журналисты и общественные деятели Джамшид Каримов, Мамадали Махмудов, Хайрулло Хамидов, а также целый ряд правозащитников и авторов, оказавшихся в тюрьмах по политически мотивированным обвинениям.
Солижон Абдурахманов был журналистом независимого сайта Uznews и писал в том числе о коррупции в региональных правоохранительных органах. В 2008 году после остановки автомобиля сотрудники дорожной милиции заявили, что нашли в багажнике наркотики. Абдурахманов отрицал наличие наркотиков и говорил, что их подбросили ему в отместку за журналистскую деятельность.

Улугбек Хайдаров также был осуждён после критических публикаций. Умида Ниязова получила семь лет по обвинениям, которые правозащитники и международные организации считали политически мотивированными. Это были не просто «конфликты журналистов с государством». Это была система, в которой уголовный кодекс превращался в инструмент борьбы с независимым словом.
И вот здесь возникает самый простой вопрос к нынешней власти: где эти имена в вашей новой программе исторической памяти? Почему государство может написать книгу о человеке, пострадавшем в 1937 году, но не может публично назвать журналистов, которых посадили в 1999, 2005, 2007 или 2008 годах?

Почему Бекджанов и Рузимурадов должны быть известны международным журналистским организациям как символы политического заключения, а собственное государство до сих пор не сделало их судьбы частью официального разговора о репрессиях независимого Узбекистана?

5. Джамшид Каримов: когда государство не пожалело даже племянника президента

Особенно страшным является дело Джамшида Каримова. Это был журналист. Но он был также племянником самого Ислама Каримова.
В 2006 году Джамшид Каримов исчез. Затем выяснилось, что он находится в психиатрическом учреждении. Его принудительное содержание там продолжалось годами. Правозащитники рассматривали его преследование как политически мотивированное. Human Rights Watch позднее сообщала, что после предполагаемого освобождения в 2011 году он снова исчез, что вызвало опасения относительно его возможного нового задержания.
Если система была способна таким образом поступить с племянником президента только за критическую журналистику, то что она делала с людьми, у которых не было никакой защиты? Это вопрос, который нынешняя государственная программа памяти обязана задать сама себе.

6. Шохрух Рузимурадов и цена политического несогласия

Ещё одно имя, которое нельзя вычёркивать из истории, — Шохрух Рузимурадов. Он был депутатом парламента, правозащитником и одним из людей, выступавших против концентрации власти в руках Каримова. Human Rights Watch пишет, что он подвергался постоянному преследованию со стороны СНБ в 1990-е годы и умер в июле 2001 года после ареста месяцем ранее; правозащитники связывали его смерть с пытками.
Рядом с ним в истории политических репрессий стоят Самандар Куканов и Мурод Джураев — депутаты парламента, выступавшие против концентрации власти у Каримова. Куканова сотрудники СНБ удерживали без доступа к адвокату в течение года в подвале здания СНБ в Ташкенте; его родственники рассказывали о пытках. В 1993 году он получил 20 лет тюрьмы, а срок впоследствии продлевался.
Это уже не вопрос журналистики. Это вопрос того, что произошло с самим политическим устройством независимого Узбекистана.

7. Улугбек Ешов: человек, которого государство сначала пытало, потом казнило, а затем не объяснило семье, где его могила

Есть судьбы, которые особенно трудно читать без чувства ужаса. Улугбек Ешов был арестован и подвергнут жестокому обращению. В материалах специального докладчика ООН по пыткам сообщается, что во время следствия его избивали трое следователей, били по голове и животу, применяли хлор, после чего заставили подписать признание. На суде он заявлял о пытках и своей невиновности. В итоге его приговорили к смертной казни. Родственникам долго не сообщали, что с ним произошло.
В материалах правозащитников впоследствии указывается, что Улугбек Ешов был казнён 13 сентября 2001 года, причём родственников о казни не уведомили.
Это уже не просто история политического преследования. Это история человека, которого государство лишило жизни после признания, полученного под пытками.
Его мать Башорат Ешова, живущая в Швейцарии, до сих пор добивается справедливости. Она обивает пороги Красного Креста, ООН, Амнестик Интернешнл, ОБСЕ, но никто ей не может полмочь - узбекское государство отказывается от сотрудничества в этом деле.

И вот здесь возникает вопрос, который невозможно задавать мягко: какой должна быть государственная программа памяти, если мать человека, казнённого после такого процесса, спустя годы продолжает ждать от государства ответа?

7. Тамара Чикунова и Дмитрий: мать, которая сделала для отмены смертной казни то, чего не сделало государство

Тамара Ивановна Чикунова. Её сын Дмитрий был приговорён к смертной казни и расстрелян 10 июля 2000 года. После этого Тамара Чикунова создала движение «Матери против смертной казни и пыток» и посвятила годы борьбе против смертных приговоров и пыток в Узбекистане.
Её дело стало известно не только в Узбекистане. Международные структуры рассматривали дело её сына; Комитет ООН по правам человека в 2007 году признал нарушения прав Дмитрия Чикунова, включая право на жизнь, запрет пыток и право на справедливое судебное разбирательство.
А сама Тамара Чикунова за борьбу против смертной казни была награждена французским орденом Почётного легиона в 2010 году. Вот до чего дошёл парадокс: женщина, потерявшая сына после смертного приговора, стала международно признанным борцом против смертной казни, а её собственная страна не сделала эту историю центральной частью собственной памяти о человеческих жертвах той системы.

Чужая страна увидела в ней человека, который своей гражданской активностью боролся за спасение человеческих жизней. Почему же в собственной стране память о её борьбе не стала одним из символов преодоления репрессивного прошлого?
Т.Чикунова умерла в Италии, став монахиней одного из монастырей. Там она искала уединения и утешение. В Узбекистане никак не отозвались на ее смерть.

8. Репрессии — это не только тюрьма и расстрел

Есть ещё одна категория людей, которую невозможно исключать из разговора о репрессиях: те, кого государство вынудило покинуть страну.
Политическая эмиграция из Узбекистана при Каримове была огромной. Люди уезжали потому, что понимали: возвращение может означать арест. Кто-то лишался гражданства, кто-то не мог вернуться домой, кто-то оставлял бизнес, имущество, родителей и детей. Для многих эмиграция была не выбором новой жизни, а способом избежать старой тюрьмы.
Разве это не политическая репрессия? Если человека не посадили, потому что он успел уехать, это ещё не значит, что государство не применило к нему репрессивный механизм.
Репрессией является не только камера. Это и угроза камеры. Это и лишение гражданства. Это и уничтожение бизнеса. Это и невозможность вернуться домой. Это и давление на родственников. Это и наблюдение СНБ. Это и вызовы на допросы. Это и страх перед МВД. Это и понимание, что никакой независимый суд тебя не защитит.
Меня лишилди гражданства в апреле 2014 года, не уведомив об этом. Мою бывшую жену лишили в июне 2015 года, хотя она никакого отношения к гражданскому движению не имела, политикой не интересовалась. Просто была женой журналиста.

9. А где предприниматели и иностранные инвесторы?

При Каримове под давление попадали не только политики и журналисты. Предприниматель, который становился слишком самостоятельным, мог превратиться в обвиняемого. Бизнесмен, который не хотел делиться собственностью или подчиняться чиновнику, рисковал потерять бизнес. Иностранный инвестор, который поверил обещаниям президента и вложил деньги в Узбекистан, также мог оказаться беззащитным перед административной системой.
Когда силовой аппарат, прокуратура и суд становятся инструментами передела собственности, уголовное дело перестаёт быть средством правосудия и превращается в экономическое оружие.

Именно поэтому необходимо говорить не только о политических заключённых. Необходимо расследовать судьбы предпринимателей, инвесторов и семей, которые потеряли собственность в результате давления государственных органов.
Потому что репрессивное государство — это не только государство, которое сажает за политические взгляды. Это государство, которое даёт силовику возможность использовать уголовное дело для получения денег, собственности или контроля над человеком.

10. СНБ, МВД и прокуратура не могут исчезнуть из этой истории

В предыдущие годы эта система не существовала сама по себе. За ней стояли конкретные государственные структуры: СНБ, МВД, прокуратура, следственные органы, суды. Поэтому нельзя сегодня говорить абстрактно о «некоторых ошибках прошлого» и тем самым стирать ответственность институтов.
СНБ был одной из главных опор системы Каримова. Human Rights Watch неоднократно документировала роль сотрудников СНБ в преследовании оппозиционеров, в том числе Самандара Куканова и Шохруха Рузимурадова. Пытки применялись сотрудниками правоохранительных органов и следствия, а суды принимали признания, полученные под давлением. Human Rights Watch указывала, что пытки оставались широко распространёнными, а обвинения, основанные на таких признаниях, становились основанием для длительных сроков.

Именно поэтому вопрос ответственности должен касаться не только Ислама Каримова как политического лидера. Нужно установить, кто конкретно отдавал приказы, кто задерживал, кто пытал, кто фабриковал дела, кто подписывал обвинения, кто добивался нужных приговоров, кто обеспечивал передачу собственности, кто закрывал глаза на убийства и пытки.

Некоторые из них всё-таки понесли наказание. Но разве этого достаточно? После смены власти некоторые представители старого силового аппарата действительно оказались под следствием и получили приговоры. Среди них были высокопоставленные сотрудники бывшего СНБ. В частности, в материалах о делах сотрудников спецслужб фигурируют Шухрат Гулямов, Джавдат Шарифходжаев, Нодир Туракулов и другие.
В отношении Нодира Туракулова расследовались дела о злоупотреблении полномочиями, незаконном задержании и других преступлениях; в публикациях также фигурировали высокопоставленные сотрудники СНБ и других государственных структур. Бывший генеральный прокурор Рашиджан Кадыров был осуждён по делу о коррупции и злоупотреблениях.

Но сама по себе посадка нескольких чиновников не отвечает на главный вопрос. Если система годами работала таким образом, то где полная картина преступлений? Где все дела? Где решения по незаконным приговорам? Где реабилитация? Где компенсации? Где расследование смертей? Где открытые архивы? Где ответ семьям? Где признание ответственности государства?

11. Мирзияев сам пришёл из этой системы

И здесь есть ещё одна причина, по которой молчание о репрессиях периода Каримова выглядит особенно неудобно. Шавкат Мирзияев не был человеком, который пришёл в государственную систему Узбекистана после 2016 года. Он был одним из её руководителей задолго до того, как стал президентом. Он был хокимом Джизакской области, затем Самаркандской области, а с 2003 года — премьер-министром Узбекистана.
Поэтому сегодня он говорит о прошлом не как внешний наблюдатель. Он был внутри той государственной системы. Он видел её изнутри. И поэтому общество имеет полное право спросить его: что он знал о происходившем? Что ему было известно о политических заключённых? Что ему было известно о состоянии тюрем? Что ему было известно о Жаслыке? Что ему было известно о преследованиях предпринимателей, журналистов, верующих и оппозиционеров? Что ему было известно о деятельности СНБ и МВД?

Не обязательно утверждать, что Мирзияев лично отвечал за каждое преступление той эпохи. Но невозможно требовать от общества уважения к исторической памяти и одновременно не задавать вопросов человеку, который четверть века находился внутри этой системы.
Почему советские репрессии вспоминать можно, а каримовские — нельзя? Вот здесь находится центральная проблема. Когда Мирзияев говорит о советских репрессиях, ответственность находится в прошлом. Советский Союз распался. Сталин умер. Следователи НКВД давно умерли. Государство может осудить эту систему, не затрагивая непосредственно нынешнюю политическую элиту.

Но когда речь заходит о репрессиях 1990-х, 2000-х и 2010-х годов, возникает гораздо более неудобный вопрос: а кто сегодня должен отвечать за то, что делалось тогда?
Ведь многие люди, работавшие в той системе, продолжали работать после 2016 года. Некоторые чиновники и силовики сохранили влияние. Некоторые ушли на пенсию, некоторые были переведены, некоторые оказались в Сенате или других государственных структурах. Именно поэтому разговор о Каримове гораздо болезненнее.
Память о Сталине никому из нынешних чиновников не угрожает. Память о Каримове заставляет спрашивать о живых людях.

12. Полуправда тоже остаётся ложью

Мне могут сказать: время ещё не пришло. Но время — не жвачка. Его невозможно растянуть для тех, кто ещё жив.
Мать Улугбека Ешова не может ждать бесконечно. Родственники людей, погибших в Андижане, не могут ждать бесконечно. Семьи политических заключённых не могут ждать бесконечно. Люди, которые потеряли собственность, не могут ждать бесконечно. Бывшие заключённые, которых пытали в тюрьмах и заставляли подписывать признания, не могут ждать бесконечно. Люди, вынужденные покинуть родину, тоже имеют право узнать, почему государство сделало их изгнанниками.
Человек хочет получить ответ от государства при жизни, а не прочитать через двадцать лет в каком-нибудь архивном сборнике, что его отца, мужа, сына или брата когда-то незаконно осудили.

Поэтому, если Мирзияев действительно хочет создать новую программу памяти, она должна быть полной. В неё должны войти не только жертвы советских репрессий и «хлопкового дела», но и жертвы репрессивной системы независимого Узбекистана. В неё должны войти погибшие в Андижане, политические заключённые, журналисты, правозащитники, независимые мусульмане, предприниматели, иностранные инвесторы, вынужденные эмигранты, люди, лишённые гражданства, и семьи тех, кого государство уничтожило физически или сломало морально.
Там должны быть Мухаммад Солих и Санджар Умаров, Мухаммад Бекджанов и Юсуф Рузимурадов, Улугбек Хайдаров и Умида Ниязова, Солижон Абдурахманов и Дилмурод Саидов, Азам Формонов и Акзам Тургунов, Джамшид Каримов, Самандар Куканов, Мурод Джураев, Шохрух Рузимурадов, Улугбек Ешов и многие другие. Это не случайный список. Это имена людей, чьи судьбы документированы правозащитными организациями, журналистскими организациями и международными структурами.

И это далеко не полный список. Полный список должен составляться не президентским выступлением, а независимой комиссией с доступом к архивам СНБ, МВД, прокуратуры, судов и других государственных органов. Память должна начинаться не там, где государству удобно её начинать, а там, где начинается человеческая трагедия.
Если государство хочет говорить о «ценности этих дней», как сказал Мирзиёев, оно должно объяснить обществу не только то, почему нужно помнить жертв советской власти, но и то, почему нужно помнить людей, которых преследовало уже собственное независимое государство. Если государство говорит о просвещении как о борьбе с невежеством, оно обязано просвещать и о собственной новейшей истории, а не только о преступлениях давно исчезнувшей политической системы.
Потому что нельзя бороться с невежеством, оставляя за пределами учебников и официальной памяти целые поколения людей, уничтоженных репрессивной системой.

Нельзя говорить о восстановлении доброго имени одних жертв и делать вид, что других жертв не существовало. Нельзя требовать от общества помнить историю выборочно. И нельзя строить справедливое будущее на историческом молчании. Если говорить об одних и умалчивать о других, получается полуправда. А полуправда всё равно остаётся ложью, потому что недосказанное меняет картину происходившего и формирует у следующего поколения ложное представление о собственной истории.
Поэтому сегодня вопрос стоит уже не о том, будет ли Узбекистан помнить жертв репрессий. Вопрос гораздо серьёзнее: кого именно Узбекистан готов считать жертвами репрессий?
Если ответ будет включать только тех, кто пострадал от советской власти, но не тех, кого преследовало независимое государство при Исламе Каримове, то это будет не новая система памяти, а старая система политического отбора памяти.
И тогда возникает главный вопрос, от которого уже невозможно уйти: о какой памяти и о какой справедливости вообще идёт речь?

Другие статьи в литературном дневнике:

• 08.09.2026. Печенеги и касатки
• 07.09.2026. Две женщины, два криминальных пути к богатству
• 06.09.2026. Мы за процентами не видим
• 05.09.2026. Чужие герои своей страны
• 04.09.2026. Саида Мирзиёева выходит из тени
• 03.09.2026. Когда Россия призывает к миру
• 02.09.2026. Никогда больше
• 01.09.2026. Память по выбору