Кабинет Оллоёра Бегалиева был обставлен с таким усердием, будто здесь одновременно заседали райком, губернаторская приемная и маленькое отделение Кремля, случайно занесенное ветром в Ташкент. За массивным письменным столом из темного лакированного дерева стояли в ряд несколько телефонов правительственной связи — огромных, старомодных аппаратов с тяжелыми трубками и красными кнопками. Один, очевидно, предназначался для Москвы, второй — для Кремля, третий — для какого-нибудь особенно важного генерала, а назначение четвертого не знал, вероятно, даже сам хозяин кабинета, но считал необходимым держать его под рукой на всякий случай.
На столе громоздились папки с гербами, толстые книги в дорогих переплетах, несколько ежедневников, компьютер последней модели и аккуратно поставленная пиала с зеленым чаем. Рядом возвышалась небольшая стопка книг о Российской империи, СССР, «великом русском мире» и геополитике, причем некоторые из них явно никто не открывал годами. Между книгами торчали сувенирные вымпелы с двуглавыми орлами, картами Российской империи и гербами разных российских ведомств.
Под потолком медленно вращалась огромная хрустальная люстра. Она поблескивала так, будто была приобретена специально для того, чтобы даже самый скромный приказ из Москвы выглядел историческим событием. На стенах висели два флага — российский и узбекский. Но висели они с некоторой странностью: российский почему-то оказался чуть выше и занимал несколько больше места, словно интерьерный дизайнер тоже заранее знал, кто здесь главный.
Между флагами располагались два больших портрета — Владимира Путина и Шавката Мирзияева. Портреты смотрели друг на друга с серьезностью людей, которым предстоит принимать решения государственной важности. Только фигура Путина была в 2 раза выше Мирзияева. Под ними стояла небольшая табличка: «Дружба народов — навсегда».
За широким окном открывался теплый ташкентский вечер. Город лежал в золотистом свете, над улицами дрожал теплый воздух, зеленели деревья, где-то далеко двигались машины, а над крышами домов висело почти безоблачное небо. Ташкент выглядел спокойным, солнечным и совершенно не подозревающим, какая геополитическая драма разыгрывается этажом выше.
За столом сидел сам Оллоёр Бегалиев. Высокий, жилистый, сухощавый мужчина с короткой стрижкой и лицом, которое почему-то напоминало хорошо раскатанный блин. На нем был безукоризненный синий костюм, из-под пиджака выглядывала яркая фиолетовая рубашка, а на голове красовалась тюбетейка, тщательно подобранная так, чтобы одновременно демонстрировать национальную идентичность и не мешать исполнению служебного патриотизма. На груди поблескивал орден «За мужество».
Согласно легенде, которую Бегалиев рассказывал каждому, кто соглашался его слушать, много лет назад он совершил подвиг, защищая Россию от украинских нацистов. Орден ему якобы лично вручал Владимир Путин. Позднее, по той же легенде, Путин передал ему еще более важный документ — практически акт на княжение: назначение Бегалиева главным человеком Москвы в Узбекистане и руководителем Ташкента. Сам Бегалиев называл это не назначением, а исторической миссией.
Именно в этот момент из телевизора, стоявшего в углу кабинета, торжественно полилась музыка. Бегалиев откинулся в кресле, прикрыл глаза и блаженно улыбнулся. В руках у него была пиала зеленого чая. Из динамиков звучало:
«Через войны, пожары, века,
Звон малиновый в небо летит.
Слышен звон этот издалека,
Это сердце России звенит...»
Бегалиев осторожно отпил чай.
— Ах, Россия... — прошептал он.
И начал подпевать.
В этот момент дверь кабинета открылась. Вошел его референт — молодой человек в очках, с аккуратно уложенными волосами и выражением лица человека, который давно понял: карьерный рост начинается с правильного выбора музыкальной паузы.
Услышав песню, референт остановился, приложил руку к сердцу и немедленно присоединился:
«В ярком злате святых куполов
Гордо множится солнечный лик.
С возвращеньем двуглавых орлов
Продолжается русский язык».
Бегалиев медленно поднялся из-за стола. Сначала он сделал один шаг. Потом второй. Затем внезапно пустился в лихую русскую калинку. Тюбетейка слегка съехала набок. Орден на груди закачался. Полы синего пиджака разлетались в стороны, а сам гауляйтер Ташкента, еще секунду назад изображавший государственного деятеля, теперь с совершенно счастливым лицом приседал, подпрыгивал и выбрасывал ноги вперед.
Референт кружил вокруг него, подпрыгивая и высоко выбрасывая пятки. Очки сползли ему на кончик носа, но он не обращал на это никакого внимания. Оба уже пели во весь голос:
«Москва — златые купола,
Москва — по золоту икон
Проходит летопись времен».
В какой-то момент Бегалиев остановился, тяжело дыша. Референт замер напротив. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. На глазах у обоих выступили слезы умиления.
— Вот она... — прошептал Бегалиев.
— Россия? — спросил референт.
— История.
Они снова обнялись. А за окном продолжал стоять теплый ташкентский вечер.
Бегалиев был убежденным сторонником рашизма и путинизма. В его картине мира история Центральной Азии выглядела предельно просто: Россия пришла сюда в XIX веке не как империя, а исключительно из глубокой любви к местным народам; затем несколько десятилетий помогала им развиваться, а потом, после короткого исторического недоразумения, вернулась в 2034 году — уже на танках, чтобы окончательно завершить начатую миссию.
Бегалиев ждал этого возвращения с нетерпением. И когда российские танки наконец появились на горизонте, он оказался одним из немногих, кто вышел их встречать.
У него были цветы. У него была свежая лепешка. У него были гроздья винограда. И у него была заранее подготовленная улыбка. И песня "Катюша", которую он надрывно исполнял.
Фотография этой встречи — Бегалиев с лепешкой в одной руке и виноградом в другой на фоне российских танков — мгновенно разошлась по российским газетам, телевидению и социальным сетям. Под фотографией стоял заголовок: «БРАТСКИЙ ТАШКЕНТ ВСТРЕЧАЕТ ОСВОБОДИТЕЛЕЙ».
За несколько дней Бегалиев превратился в русскую легенду. В России его называли «настоящим узбеком», «верным другом России» и «человеком, который не забыл, кому обязан историческим счастьем». На родине реакция была несколько иной. Кто-то плевал ему вслед. Кто-то называл предателем. Кто-то просто молча переходил на другую сторону улицы, увидев его автомобиль. Но Бегалиев воспринимал это философски.
— Народ пока не понял, — говорил он.
Для него служить Кремлю было не унижением, не политической сделкой и даже не карьерой. Это была высокая честь. Он искренне считал, что историческая миссия маленького человека состоит именно в том, чтобы вовремя встать перед большим танком, поднять над головой лепешку и показать Москве: здесь вас ждали.
А если собственный народ этого не понимает — тем хуже для собственного народа.
Бегалиев подошел к окну и посмотрел на Ташкент. Потом повернулся к портрету Путина.
— Владимир Владимирович, — тихо сказал он, — я всё сделал правильно?
Путин на портрете, разумеется, ничего не ответил. Но Бегалиев и не нуждался в ответе. Он и так знал. Потому что в его кабинете, среди телефонов правительственной связи, книг, флагов, орденов и портретов великих вождей, существовала только одна политическая аксиома: если Москва довольна тобой — значит, ты служишь истории.
Он снова взял пиалу с зеленым чаем. Из телевизора заиграла следующая песня. Бегалиев прислушался. И уже через секунду снова начал подпевать.
Референт с особым терпением ждал, когда гауляйтер наконец обратит на него внимание. Он стоял у стола, прижимая к груди папку, и терпеливо наблюдал, как Оллоёр Бегалиев неспешно хлебает зеленый чай. На столе лежали русские бублики, и после каждого глотка Бегалиев откусывал от одного из них маленький кусочек, словно проводил особо важный государственный ритуал.
Наконец он поднял глаза.
— Чего тебе? — спросил гауляйтер, снова прихлебывая чай.
— Харыпы протестуют против трансляции теле- и радиопрограмм из Москвы, — осторожно произнес референт.
Бегалиев замер. Несколько секунд он молча смотрел на него, будто пытался осмыслить услышанное. Затем с такой силой грохнул кулаком по столу, что чашка подпрыгнула, блюдце звякнуло, а лежавший рядом бублик подскочил и покатился прямо на государственный телефон связи с Москвой.
— Что?! — взревел он.
Референт сделал шаг назад.
— Они говорят, что не хотят...
— Не хотят?!
Бегалиев вскочил. Лицо его побагровело, тюбетейка съехала набок, а орден на груди заходил ходуном.
— Наш народ — это темное прошлое! Это позор! — прошипел он. — Великая русская нация вытягивает нас из пустыни, из дерьма, а мы все еще цепляемся за какое-то национальное прошлое! За каких-то джадидов! За басмачей! Тьфу!
Он с презрением махнул рукой, будто отгонял муху.
— Большевики дали нам заводы! Имперцы — свою культуру и традиции! А путинисты — право называться губернией Узбекистан при Российской Имперской Федерации! Гордиться надо!
Референт осторожно кашлянул:
— Так что же делать с ними?
Бегалиев посмотрел на него так, будто вопрос был совершенно очевиден.
— Что делать? Вышлите гауляйтерский ОМОН! Пусть дубинками впечатят великие русские ценности в их тупые головы! — Он снова сел и поправил тюбетейку. — Надеюсь, к Дню России образумятся.
— Разумеется, Оллоёр-акамилло.
Референт уже собирался уходить, но вдруг вспомнил еще об одном деле.
— Кстати...
Он положил перед гауляйтером второй список.
— Это имена узбекских рашистов, которых предлагается наградить российскими орденами и медалями. Активисты русского мира. Продвигают русские скрепы в кишлаки и аулы, в города и махалли.
Бегалиев довольно заулыбался.
— Вот это правильно. Таких людей надо поддерживать. Они понимают историческую миссию.
Он пробежал глазами список, потом остановился.
— А почему здесь пометка «посмертно»?
— Потому что их поколотили там, где они продвигали русскую культуру, — спокойно пояснил референт. — Не все узбеки хотят жить в русском мире.
— Мерзавцы! — прошипел Бегалиев.
И даже референт не понял, к кому именно относилось это слово — к погибшим активистам русского мира или к гражданам, которые не желали, чтобы им этот мир навязывали.
Бегалиев еще раз взглянул на список.
— Ладно. Подпишу.
Он взял ручку и вывел на бумаге кривую, нервную подпись.
— История должна знать своих героев.
— Конечно.
Референт забрал документы и вышел. Дверь закрылась. В кабинете стало тихо. Бегалиев медленно поднялся и подошел к окну.
Перед ним открывался огромный город — такой, каким его когда-то придумали в московском кабинете идеологов. В самом центре возвышалась точная копия Кремля с красными стенами и башнями, над которыми развевались российские триколоры. Рядом располагалась копия Красной площади — только вместо привычной брусчатки здесь почему-то лежала идеально выложенная ташкентская плитка.
Посреди площади стояли две гигантские статуи. Первая изображала Владимира Путина — в бронзе, с суровым выражением лица, в пиджаке, застегнутом на все пуговицы. Одна рука была поднята в торжественном приветствии, а другая указывала куда-то далеко на восток, словно определяла дальнейшее направление движения истории.
Рядом возвышался генерал Михаил Черняев — завоеватель Ташкента XIX века. Его бронзовый конь топтал ногой карту Средней Азии, а сам генерал гордо смотрел в сторону современного города. Под постаментом была высечена надпись: «ОНИ ПРИШЛИ, ЧТОБЫ ОСТАТЬСЯ».
Чуть дальше находился собственный мавзолей. Внутри, под стеклянным саркофагом, лежал Ленин. По крайней мере, так утверждали официальные экскурсоводы. На самом деле это был какой-то безымянный бомж, которого после смерти срочно «перешили» под вождя мировой революции. Специалисты долго работали над лицом, приклеивали брови, моделировали лысину и пытались придать покойнику выражение лица человека, который вот-вот собирается объявить новый декрет.
Получилось не очень. Но посетителей уверяли, что это подлинный Ленин.
— Историческая реликвия, — торжественно говорили экскурсоводы.
И никто не задавал лишних вопросов.
По всему городу стояли православные храмы — маленькие, большие, огромные, золоченые и не очень. Купола блестели на солнце. По улицам важно расхаживали пузатые попы и игумены в тяжелых рясах, направляясь от одного храма к другому и периодически заглядывая на Алайский русский рынок. Там продавались матрешки, иконы, самовары, портреты Путина, советские значки и сувенирные бюсты Черняева.
На дорогах царствовала отечественная автомобильная промышленность.Мимо окна один за другим проносились «Москвичи» и «Жигули». Иномарки были запрещены как проявление чуждой цивилизации и недостаточного патриотизма. За управление автомобилем иностранного производства полагалось административное наказание, а за повторное нарушение — обязательный курс политического воспитания.
На каждом перекрестке висели огромные баннеры с цитатами Путина. «РОССИЯ НЕ НАВЯЗЫВАЕТ — РОССИЯ ОСВОБОЖДАЕТ». «РУССКИЙ МИР — НАШ ОБЩИЙ ДОМ». «ИСТОРИЯ НЕ СПРАШИВАЕТ РАЗРЕШЕНИЯ».
А на самом большом здании Ташкента красовался гигантский портрет Путина. Под ним мелкими буквами было написано: «ВАШЕ БУДУЩЕЕ УЖЕ ОПРЕДЕЛЕНО».
Бегалиев смотрел на все это сверху вниз. На Кремль. На Красную площадь. На статуи. На храмы. На «Жигули». На портреты Путина. На русский рынок. На собственную столицу, превращенную в музей его политической мечты.
Он медленно зажмурился. И улыбнулся. Русский мир сиял в его сердце. Его мечта сбылась. Где-то далеко, за пределами этого идеального города, люди продолжали говорить на своих языках, помнить собственную историю и задавать неприятные вопросы.
Но Бегалиев их уже не слышал. Он слышал только звон колоколов. И тихо произнес:
— Наконец-то мы дома.
Мы используем файлы cookie для улучшения работы сайта. Оставаясь на сайте, вы соглашаетесь с условиями использования файлов cookies. Чтобы ознакомиться с Политикой обработки персональных данных и файлов cookie, нажмите здесь.
