Как создавали Каримова
Четыре книги о президенте и рождение политического мифа
История авторитарных режимов пишется не только пытками в тюрьмах, штыками спецслужб и придворными краснобаями в президентских дворцах. Она пишется ещё и за письменным столом учеными или исследователями.
У каждого режима есть свои летописцы — люди, которые объясняют обществу, почему сильная власть необходима, почему отсутствие политической конкуренции является «стабильностью», почему подавление протеста становится «защитой государства», а лидер постепенно превращается из обычного политика в историческую фигуру. Вся история человечества - это история лжи и правды, лицемерия и порядочности, и любой режим, любой общественно-политический строй следует рассматривать через призму морали, нравственности, социальной справедливости.
В Узбекистане эпохи Ислама Каримова этот процесс хорошо прослеживается по книгам, опубликованным в 1990-е и начале 2000-х годов. Авторов здесь море: и журналисты, типа российкой Виктории Панфиловой, индийского Алока Шекхара, так и эксперты-политологи, типа, американца Фреддерика Стара или англичанки Ширин Акинер. Но я выберу писателей, посвятивших свои труды узбекскому диктатору.
Особенно показательны четыре издания из большого списка авторов:
1. Леонид Левитин и Дональд Карлайл — «Ислам Каримов — Президент нового Узбекистана» (1996);
2. Мехман Гафарлы и Алан Касаев — «Узбекская модель развития: мир и стабильность — основа прогресса» (2000);
3. Леонид Левитин — «Узбекистан на историческом повороте: критические заметки сторонника Президента Ислама Каримова» (2001);
4. Мурад Шарифходжаев и Фахри Рахимов — «Человек, определивший эпоху» (2004).
Если рассматривать их не изолированно, а как последовательность, становится видна любопытная эволюция.
В 1996 году Каримов — президент нового Узбекистана. Он пролонгировал свой первый срок, хотя Конституцией это не предусмотрено, но общество прощает ему этот шаг. Он твердит об Узбенкистане - государстве с великим будущим.
В 2000-м — уже создатель особой модели развития. Это пять принципов реформирования и свой особый путь, который вобрал в себе все позитивные результаты других стран.
В 2001-м — правитель, авторитаризм которого объявляется временным и исторически оправданным этапом на пути к демократии. Он попадает в список самых худших правителей мира и держится там до конца своей жизни. Срабатывает декларация: "Зато у нас мирное небо!"
В 2004-м — уже «человек, определивший эпоху». Его лозунги: Мы не хуже других! Мы не сломим колени! Мы не уступим друнгим места!
Так политический лидер постепенно превращается в миф. В такой, который приобретает государственный стандарт, становится символом всей страны. Лидер = государство. Итак, разберем это...
1. Каримов как историческая необходимость
Первая книга — «Ислам Каримов — Президент нового Узбекистана» — особенно интересна тем, что авторы не скрывают своего отношения к герою. Дональд Карлайл в предисловии рассказывает о встрече с Каримовым в Ташкенте в 1994 году. По его словам, беседа продолжалась два с половиной часа. После неё он и Леонид Левитин решили работать над книгой об Узбекистане и его президенте.
Мне трудно предстьавить, чтобы любого иностранца могли допустить к президенту, если, конечно, он не приглашенный для того, чтобы творить мифы. Со своего опыта службы в МИДе могу утверждать, что это вполне обыденная практика дипломатии - искате тех, кто будет из-за рубежа поддерживать Каримова и продвигать его личность как политически значимую для мира.
Карлайл прямо пишет, что основной текст принадлежит Левитину, и признаётся: «оба восхищаемся Президентом Узбекистана, Исламом Каримовым». Это признание важно именно потому, что снимает вопрос о нейтральности.
О чём это говорит? Прежде всего, перед нами не холодная биография политического деятеля. Перед нами книга людей, которые восхищаются своим героем. Восхищаются те, кто не прожил в Узбекистане и трех месяцев. Это просто теоретики, не вкусившие практики быта.
Сам Левитин представляет Каримова как лидера, появившегося в переломный исторический момент и способного сплотить нацию. Более того, в рассуждениях о власти он обращается к формуле «всякая власть от Бога». Естественно, это уже не язык политической науки. Это язык исторической миссии - это уже религиозный подтекст.
Ислам Абдуганиевич оказывается не просто одним из возможных вариантов развития независимого Узбекистана. Он постепенно превращается в человека, без которого этот путь якобы был бы невозможен. То есть идет синтез персоны и страны, персоны и истории, персоны и судьбы народа. И здесь появляется первый фундамент будущего культа: государство и лидер начинают рассматриваться почти как единое целое.
2. Авторитаризм, которому обещают конец
Но первая книга интересна ещё одним обстоятельством. Левитин не утверждает, что Узбекистан 1996 года — полноценная либеральная демократия. На тот момент это невозможно, так как еще сохраняется советская система, а новая только формируется, хотя несет в себе уже клановость, административный контроль экономики, упор на репрессивный аппарат и идеологию правильности избранного пути.
То есть автор признаёт существование авторитаризма, но как естественнную основу для Узбекистана. Однако он предлагает особую формулу: авторитаризм может быть переходным состоянием, необходимым для укрепления государства. То есть это специфика восточного общества, это элемент азиатской деспотии, которая тысячилетями функционировала здесь, но теперь приобретает иные форматы.
Именно здесь возникает центральная идея книги: сначала сильная власть и стабильность — потом постепенная демократизация. И Каримов в этой конструкции оказывается не противником демократии, а её будущим проводником. Весьма тонкий ход. И это чрезвычайно удобная политическая схема.
Любое ограничение свободы можно объяснить переходным периодом. Любое усиление президентской власти — необходимостью укрепления государственности. Любую слабость оппозиции — её «неконструктивностью». Любое требование немедленной политической либерализации — опасностью хаоса. Именно это утверждается в книге.
Но возникает фундаментальный вопрос: а кто определяет, когда переходный период закончился? Если ответ — сам президент и его государственный аппарат, то временный авторитаризм способен существовать бесконечно. История Узбекистана последующих лет показала, насколько опасным оказался этот вопрос. Но Левитин на него не отвечает.
3. Гафарлы и Касаев: от президента к «модели»
К 2000 году происходит следующий этап. Выходит книга Мехмана Гафарлы и Алана Касаева называется не «Каримов и Узбекистан», а «Узбекская модель развития: мир и стабильность — основа прогресса». А это уже качественно иной уровень политического мифотворчества.
Теперь речь идёт не просто о хороших качествах президента. Каримовская политика превращается в модель. Иными словами, личная политическая система начинает представляться как объективная закономерность развития страны. Все сконцентрированно на одной персоне, как на Олимпе Зевс.
В этом есть мощный риторический эффект. Если просто сказать: «Каримов хорошо управляет страной», читатель вправе спросить: а почему? Но если сказать: «существует узбекская модель развития», то личная власть приобретает вид почти научной конструкции. Этот формат определяет политический стандарт государства.
И тогда президент уже не просто принимает решения. Он становится архитектором модели. А несогласие с моделью легко представить как несогласие с национальным развитием.
4. Стабильность как универсальное оправдание
В центре этой конструкции находится слово «стабильность» - это одно из самых сильных слов авторитарной политической риторики. Потому что никто из граждан не хочет хаоса, никто не хочет гражданской войны, никто не хочет экономического коллапса. Никто не хочет повторения кровавых конфликтов соседних стран - в Таджикистане, Нагорном Карабахе, Приднестровье, Афганистане.
Поэтому власть получает возможность поставить перед обществом ложную альтернативу: либо стабильность, либо хаос. И это становится догмой и эито срабатывает.
В таком случае демократия становится чем-то вторичным. Права человека — вопросом, который можно отложить. Это некая плоскость, которая укладывается в деятельность Национального центра по правам человека имени Акмаля Саидова.
Оппозиция — потенциальной угрозой, и поэтому всякие движения и партии типа "Эрк", "Бирлик" становятся не просто неприемлемыми, но и запретными.
Свободная пресса — возможным источником дестабилизации, и поэтому лучше усилить цензуру, а свободолюбивых журналистов упечь за решетку.
А президент — единственным человеком, способным удержать страну от катастрофы.
Это и есть политическая формула каримовской эпохи: «Без сильного Каримова может быть хуже». Такая форомула вдалбливалась практически 27 лет, и она стала своеобразной религией. Но здесь следует задать другой вопрос: если государство действительно устойчиво, почему оно так боится свободной политики? А ответ авторы не дают, так как не знают.
5. Левитин 2001 года: защита становится интеллектуальнее
Вторая книга Левитина — «Узбекистан на историческом повороте» — значительно интереснее первой. И даже её подзаголовок чрезвычайно показателен: «Критические заметки сторонника Президента Ислама Каримова». Типа, Левитин заранее сообщает читателю о своей позиции, мол, он критически пропускает все через себя, но при этом придерживается позиции президента.
Это важно: он не выдаёт себя за беспристрастного наблюдателя. Более того, книга не является примитивным набором восторженных комплиментов. Автор способен признавать серьёзные проблемы, хотя не особо сильно упирает на них. Например, рассуждая о судебной системе, он фактически признаёт отсутствие полноценного равенства и зависимость судебной власти. Да, он говорит о недостатке политической свободы. Автор обсуждает проблему оппозиции. И признаёт авторитарный характер системы.
Именно поэтому эту книгу нельзя честно описать как простой пропагандистский буклет. Её функция сложнее. Она представляет собой интеллектуальную защиту системы, а это еще лицемернее и жестче. Автор говорит читателю примерно следующее: да, проблемы есть. Да, демократия пока неполная. Да, президентская власть очень сильна. Но это объясняется историческими обстоятельствами. Мол, стране нужна стабильность. А вот Ислам Абдуганиевич - мудры, понимает проблемы. И именно он способен постепенно привести страну к демократии. Это гораздо более утонченная форма политической апологии.
Главный вопрос: где конец переходного периода? В книге появляется формула «преддемократического авторитаризма». Именно здесь скрыта главная проблема всей конструкции и всего пояснения. Авторитаризм Левитиным объявляется не целью, а инструментом. Но инструмент, которому не установлен срок действия, очень легко превращается в постоянный порядок. Именно так формируется благородный образ автократии.
Именно это произошло с аргументом «ещё не время». Как бы ещё не созрели институты, они готовы перегрызть друг друга. Ещё слишком слаба оппозиция - она неразумна, примитивна, схоластична и агрессивна. Ещё опасен религиозный экстремизм, потому что он намерен повернуть страну на афганско-талибанский путь. Ещё существует экономическая нестабильность, так как мировые рынки неустойчивы, а внутреннее производство только на стадии становления. Ещё слишком свежа память о советском прошлом - ГУЛАГе, прописке, дефиците, партийном контроле, коррупции. Ещё слишком опасен региональный контекст, так как существуют кланы и их политические интересы.
Каждый раз появляется новая причина отложить политическую либерализацию, и Каримов это охотно делает. И таким образом обещание демократии становится вечным обещанием будущего. А пока принимается закон от 2004 года, в котором Ислам Каримов отгорождается от уголовной ответственности за все, что делал, делает и будет делать. И это тоже необходимость для системы.
6. Где мнение оппонентов?
Существенен и другой методологический изъян этих сочинений: читателю практически не представлен взгляд политических оппонентов Каримова. Авторы разговаривают с самим президентом, с представителями его окружения, с чиновниками и с теми политическими деятелями, чьи высказывания подтверждают положительную интерпретацию происходящего, но оппоненты власти не становятся равноправными участниками исследования. Их позиции либо пересказываются через интерпретацию самого автора, либо рассматриваются преимущественно сквозь призму угрозы дестабилизации, радикализма и исламского экстремизма. В результате возникает принципиальная проблема источниковедения: авторы предлагают читателю вынести суждение о политической системе, практически не предоставив ему возможности услышать тех, кто эту систему оспаривал.
Особенно показательно это выглядит на фоне того, что книга претендует не просто на публицистический очерк, а на объяснение исторического развития независимого Узбекистана. Для сколько-нибудь серьёзного политического исследования недостаточно собрать свидетельства одной стороны конфликта, даже если эта сторона представлена первым лицом государства и его сторонниками. Необходимо сопоставление источников: позиции власти, оппозиционных политиков, независимых журналистов, правозащитников, представителей гражданского общества, а также людей, подвергавшихся преследованиям. Без такого сопоставления исследователь рискует превратиться из наблюдателя в участника процесса формирования официального образа власти.
В этом отношении особенно показательно признание самой структуры книги. Когда Левитин пишет о свободе оппозиции, он не строит исследование вокруг самостоятельных свидетельств оппозиционеров, позволяющих проверить аргументы президента и его сторонников. Напротив, позиция оппозиции в значительной мере проходит через авторскую интерпретацию. Более того, политические репрессии он склонен рассматривать симметрично, говоря о нарушениях закона как со стороны оппозиции, так и со стороны правоохранительных органов. Такой подход создаёт видимость объективности, но фактически стирает принципиальную разницу между государством, обладающим силовыми и судебными институтами, и его политическими противниками.
Поэтому проблема этой книги заключается не только в том, что именно автор говорит о Каримове, но и в том, кого он не даёт услышать. Если исследователь описывает политического лидера преимущественно через его собственные заявления, через оценки его союзников и через свидетельства людей, заинтересованных в сохранении существующего порядка, а голоса противников остаются за пределами непосредственного исследования, то полученная картина неизбежно оказывается узкой. Она может быть ценным источником для изучения того, как власть хотела выглядеть, но гораздо слабее как беспристрастное исследование того, какой власть была на самом деле.
Именно здесь возникает вопрос о научности. Называть подобные книги «псевдонаучными» как установленный факт было бы слишком категорично, если не разбирать их методологию целиком. Но вполне обоснованно говорить о псевдонаучной претензии на объективность, когда публицистический, явно благожелательный к президенту рассказ оформляется языком исторического и политологического исследования, тогда как фундаментальный принцип проверки противоположных свидетельств соблюдается недостаточно. В таком случае перед нами не исследование с полноценным сопоставлением конкурирующих интерпретаций, а политический портрет, написанный с заранее выбранной точки зрения.
7. Где были жертвы этой «стабильности»?
Здесь литература сталкивается с историей. Нельзя оценивать каримовскую систему только по тому, как её описывали сторонники. Нужно посмотреть, что происходило с теми, кто не соглашался с ней. Human Rights Watch на протяжении правления Каримова документировала серьёзные нарушения прав человека: политические репрессии, преследование независимых журналистов и правозащитников, религиозные преследования и применение пыток в системе уголовного правосудия. Международные эксперты ООН также неоднократно выражали обеспокоенность ситуацией с пытками в Узбекистане.
И тогда возникает неудобный вопрос к литературному образу Каримова. Если перед нами мудрый государственный деятель, постепенно ведущий страну к демократии, почему политическая система одновременно требовала столь масштабного контроля над обществом? Почему независимая деятельность становилась опасной? Почему критики власти подвергались преследованию? Почему государство так болезненно относилось к независимой информации? Почему пытки становились предметом международных расследований?
На эти вопросы недостаточно ответить словами «переходный период».
8. Андижан разрушил красивую теорию
13 мая 2005 года стало моментом, когда литературный образ столкнулся с реальностью особенно жестоко. В Андижане правительственные силы открыли огонь по участникам массового протеста.Точное число погибших до сих пор остаётся предметом спора. Узбекские власти отрицали масштаб расправы и утверждали, что силовики противостояли вооружённым экстремистам.
Но независимое расследование Human Rights Watch пришло к выводу, что значительная часть толпы была безоружной, а правительственные силы применили чрезмерную и неизбирательную силу. Организация оценивала число погибших в сотни человек.
После этого последовали преследования свидетелей, правозащитников и журналистов. Именно здесь каримовская концепция «стабильности» обнаружила свою страшную сторону.
Пока стабильность была словом в книге, оно звучало почти благородно. В Андижане оно обрело другой смысл. Стабильность оказалась способна означать открытие огня по собственным гражданам. Именно поэтому Андижан должен присутствовать в любой серьёзной исторической оценке Каримова.Он не позволяет закончить рассказ красивыми словами о мудром президенте, реформаторе и гаранте порядка.
А что произошло с обещанной демократизацией? Вот здесь книги Левитина можно проверить исторически. В 1996 году читателю предлагалась концепция: сильная власть сегодня - демократизация завтра. В 2001 году эта идея всё ещё сохранялась.
Но затем прошло не несколько месяцев, а годы. И политическая система не продемонстрировала того превращения, которое обещала защитительная теория. Наоборот, при Каримове сформировалась система, которую международные правозащитные организации характеризовали как жёстко авторитарную. Политическая конкуренция оставалась крайне ограниченной. Независимые СМИ подвергались давлению. Критики власти преследовались. Религиозные группы подвергались массовым репрессиям. Пытки оставались серьёзной проблемой. А кульминацией стал Андижан.
Таким образом, спустя годы возник вопрос, который нельзя обойти: а что, если «переходный авторитаризм» вовсе не был переходным? Что, если он оказался конечной политической моделью?
9. «Человек, определивший эпоху»
Именно на этом фоне особенно интересно читать книгу Шарифходжаева и Рахимова, опубликованную в 2004 году. Её название «Человек, определивший эпоху». Заметьте изменение масштаба.
1996: Президент нового Узбекистана.
2000: узбекская модель развития.
2001: сторонник президента объясняет необходимость авторитарного перехода.
2004: человек, определивший эпоху.
Каримов окончательно выходит за пределы текущей политики. Он становится историческим символом. Именно так формируется культ личности: не обязательно через портреты на каждом углу и обязательное произнесение имени в каждом предложении.
Культ может существовать и через литературную монополию на интерпретацию прошлого. Правитель становится человеком, которому приписывается историческая миссия. Его политика становится моделью. Его власть — условием стабильности. Его критики — угрозой. Его ошибки — неизбежными трудностями переходного периода. А его достижения — результатом личной мудрости.
10. Кто тогда отвечал за провалы?
У любого политического мифа есть один фундаментальный недостаток. Он умеет объяснять успехи, но плохо объясняет ответственность. Если экономика развивается — это заслуга лидера. Если страна стабильна — заслуга лидера. Если независимость сохранена — заслуга лидера.
Если возникает кризис — виноваты обстоятельства. Если протест — виноваты экстремисты. Если коррупция — виноваты отдельные чиновники. Если нарушения прав человека — это перегибы на местах. Если пытки — злоупотребление отдельных сотрудников.
А если власть ошибается? Тогда говорят о сложности переходного периода. Так появляется система, в которой вождь получает заслугу за достижения, но сама система не позволяет возложить на него ответственность за её последствия.
11. Лизоблюдство или политическая функция?
Называть всех этих авторов просто «лизоблюдами» эмоционально понятно, и для меня даже приемлемо. Но исторически интереснее поставить вопрос иначе. Какую функцию выполняли эти книги?
Они создавали язык, на котором авторитарная власть могла объяснять саму себя. Толькот не «Мы ограничиваем свободу», а «Мы создаём стабильность». Не «Президент сосредоточил власть», а «Стране необходим сильный лидер». Не «Оппозиция подавляется», а «Оппозиция должна быть конструктивной». Не «Демократия отложена», а "Демократия требует подготовительного этапа». Не «Система закрыта», а «Узбекистан выбрал собственную модель развития».
Это уже не просто восхваление. Это перевод авторитарной практики на язык национального интереса. И именно поэтому такие книги представляют огромный интерес для историка.
Самое поразительное в этих текстах сегодня — не наличие комплиментов Каримову. Ведь комплименты забываются. Гораздо интереснее посмотреть на то, чего в них почти нет. Где голоса политических заключённых? Где независимые журналисты? Где жертвы пыток? Где семьи погибших? Где политическая эмиграция? Где независимые оценки экономики? Где коррупционные сети? Где вопрос о цене стабильности? Где проблема концентрации власти? Где возможность того, что сама система производит те проблемы, которыми затем оправдывает своё существование? И наконец: где Андижан?
Да, его не было в книгах, написанных до 2005 года. Но Андижан стал тем событием, после которого старые парадные формулы уже невозможно читать по-прежнему.
12. История против панегирика
Именно поэтому эти четыре книги сегодня необходимо читать не как четыре независимых исследования. Их стоит читать как четыре этапа создания образа. Левитин и Карлайл создают образ президента. Гафарлы и Касаев превращают его политику в модель. Левитин предлагает интеллектуальное оправдание сильной власти как переходного этапа. Шарифходжаев и Рахимов возводят Каримова на уровень человека, определившего эпоху.
Получается своеобразная лестница: президент - реформатор - архитектор модели - гарант стабильности - историческая фигура. Именно на этой лестнице рождается политический миф.
А потом история задаёт свой вопрос, и не авторам, издателям, чиновникам, а самому мифу. Что происходит, когда «гарант стабильности» сталкивается с собственным народом? Андижан дал страшный ответ.
Каримов действительно определил эпоху Узбекистана. В этом авторы последней книги не ошиблись. Ошибка начинается тогда, когда историческую роль автоматически превращают в моральную заслугу. Исторически значимый правитель не обязательно хороший правитель. Стабильность не обязательно означает справедливость. Государственная независимость не отменяет права человека. Экономическое развитие не оправдывает пытки. А сохранение порядка не превращает расстрел граждан в государственную мудрость.
Поэтому сегодня книги о Каримове, написанные его сторонниками, представляют интерес прежде всего как источники по истории самого культа Каримова. Они позволяют увидеть, как создаётся политическая легенда. Сначала обществу говорят: «Он нужен стране», а потом: «Он знает правильный путь». Затем: «Его сильная власть необходима», после чего: «Он определил эпоху».
И если вовремя не задать простой вопрос — «а какой ценой?» — политическая биография превращается в агиографию. А история превращается в панегирик. Сегодня задача исследователя состоит как раз в обратном. Не разрушить прошлое ради другой легенды. А вернуть в него тех, кого из парадного портрета вычеркнули. Потому что у каждой эпохи, определённой одним человеком, есть и другая сторона. Та эпоха, которую пережили остальные.
Мы используем файлы cookie для улучшения работы сайта. Оставаясь на сайте, вы соглашаетесь с условиями использования файлов cookies. Чтобы ознакомиться с Политикой обработки персональных данных и файлов cookie, нажмите здесь.
