За экономическим партнерством просматривается российский контур
Мнение автора — бывшего дипломата
и сотрудника МИД Узбекистана (1994-1998 гг.)
Визит президента Узбекистана Шавката Мирзияева в Сербию и его переговоры с высшим руководством страны, прежде всего с президентом Александром Вучичем, а также с сербским бизнесом, на мой взгляд, следует рассматривать значительно шире, чем обычное расширение двусторонних экономических связей.
На поверхности — стратегическое партнерство, свободная торговля, инвестиции, промышленная кооперация, трудовая миграция, прямое авиасообщение и два десятка подписанных документов. Но если посмотреть на эту конструкцию целиком, возникает принципиальный вопрос: почему именно сейчас и почему именно Сербия?
Мой ответ заключается в следующем: узбекско-сербское сближение невозможно полноценно анализировать без учета российского фактора. Ведь Сербия является одним из ключевых партнеров России на Балканах и в Центральной Европе, всегда голосует в ООН за интересы Москвы. Узбекистан, в свою очередь, занимает особое положение в российской системе отношений с Центральной Азией, и тоже голосует за Россию или не выступает против на международных платформах. Поэтому формирование столь широкого узбекско-сербского взаимодействия потенциально создает канал, в котором российские экономические, транспортные и, возможно, военно-промышленные интересы могут получить дополнительное пространство для реализации.
Именно этот аспект, на мой взгляд, заслуживает самого пристального внимания. И здесь я начну излагатть свою точку зрения:
1. От торговли — к стратегическому
партнерству, так заявлено
Лучше расписать коротко, что мы имеем на текущий момент, и из этого делать аналитические раскладки:
1.1. Стороны объявили об установлении отношений стратегического партнерства. Начата подготовка соглашения о свободной торговле, достигнута договоренность о развитии промышленной кооперации.
1.2. Шавкат Мирзияев сообщил о решении открыть в Белграде отдельное дипломатическое представительство Узбекистана, не дожидаясь создания полноценного посольства. Обсуждается запуск прямого авиасообщения между Ташкентом и Белградом.
1.3. Президент Александр Вучич заявил о готовности Сербии сотрудничать с Узбекистаном в оборонной промышленности, включая направление баллистических ракет большой дальности.
1.4. Мирзияев, в свою очередь, призвал сербские компании переходить от простой торговли к локализации производства и трансферу технологий в Узбекистане. В числе пяти приоритетов названы машиностроение и электротехника, фармацевтика, легкая промышленность, сельское хозяйство и цифровая экономика.
1.5. Во время визита состоялся обмен примерно 20 двусторонними документами.
1.6. Обсуждалось возможное участие Узбекистана в модернизации железнодорожной инфраструктуры Сербии, включая строительство участка протяженностью около 200 километров.
1.7. Создан узбекско-сербский деловой совет.
1.8. Наконец, президенты обсудили организованную трудовую миграцию, а в ходе визита было подписано соглашение о мобильности и трудовой миграции.
По отдельности каждый из этих пунктов выглядит логичным. Но вместе они образуют гораздо более масштабную конструкцию. И здесь возникает главный вопрос: соответствует ли реальному масштабу отношений заявленный статус стратегического партнерства?
2. Экономическая база пока не выглядит
стратегической
Начнем с цифр, потому что только они наглядно демонстрируют реальность. Показатели чаще всего отделяют демагогию от практики.
Итак, по данным Национального комитета статистики Узбекистана, товарооборот с Сербией составил около $12,6 млн. Для сравнения: в 2023 году он составлял $12,8 млн., в 2022-м — $15,9 млн., а в 2020 году — $8,8 млн. Это очень мало.
Даже если использовать альтернативные данные UN Comtrade, картина не становится принципиально иной. Сербский экспорт в Узбекистан, по данным базы, составил около $17,2 млн. В нем значительную долю занимают машины и оборудование, пластмассы, нефтепродукты и минеральное топливо, алюминий, бумага и картон. Узбекистан, напротив, экспортировал в Сербию товаров всего примерно на $878 тыс. Главная позиция — хлопок, на который приходится около $832 тыс. Далее идут небольшие объемы неорганической химии, зерна, удобрений, растений и другой продукции.
Таким образом, перед нами крайне небольшой товарооборот и очевидная структурная асимметрия. Сербия преимущественно поставляет продукцию с более высокой добавленной стоимостью, тогда как узбекский экспорт в значительной степени представлен сырьевыми товарами.
С такой исходной базой само по себе понятие «стратегического экономического партнерства» выглядит недостаточно объяснимым. Не строятся грандиозные проекты на мыльных пузырях.
Следовательно, для того чтобы понять происходящее, необходимо искать не только торговую, но и транзитную, инвестиционную и геополитическую составляющую.
3. Российский капитал как возможное
объяснение этим проектам
Именно здесь возникает одна из наиболее важных моих гипотез. В настоящее время в Узбекистане работают около десяти предприятий с участием сербского капитала. При этом заметного узбекского инвестиционного присутствия в Сербии фактически не просматривается.
Возникает вопрос: откуда тогда может появиться тот масштаб экономического взаимодействия, который предполагает новый статус отношений? Один из возможных ответов — использование Узбекистана как промежуточной юрисдикции для капиталов, связанных с российским бизнесом.
Я не утверждаю, что уже существует единая система подобного рода. Но сама экономическая архитектура создает для нее потенциальные возможности. Более того, на некоторые узбекские компании и физические лица уже накладывали санкции со стороны ЕС, США и других стран, так что это не пустословное утверждение.
Российский капитал, работающий в Узбекистане через совместные предприятия, затем может участвовать в проектах с сербскими партнерами. Формально это уже будут узбекско-сербские инвестиционные проекты, а не прямые российско-сербские операции.
И это принципиально важно. Сербия не заинтересована в том, чтобы напрямую создавать дополнительные проблемы во взаимоотношениях с Евросоюзом и Соединенными Штатами. Для Белграда гораздо удобнее работать с капиталом, который юридически идентифицируется как узбекский. Made in Uzbekistan.
В таком случае Узбекистан потенциально превращается не просто в участника двусторонней торговли, а в посреднический финансово-промышленный контур между Россией и Сербией. Именно поэтому призыв Мирзияева перейти от торговли к локализации производства и трансферу технологий приобретает особое значение.
Если речь идет о машиностроении, электротехнике и тяжелой промышленности, то нельзя игнорировать тот факт, что эти отрасли одновременно имеют большое значение для военно-промышленного комплекса. Ташкент уже сегодня поставляет значительный объем товаров, имеющих военную компоненту: нитроцеллюлоза, металлы для брони и снарядов, ГСМ для танков, текстиль для военной униформы и мн.др.
4. Железная дорога: слишком большой
проект для слишком маленькой торговли
Особого внимания заслуживает обсуждение участия Узбекистана в модернизации сербской железнодорожной инфраструктуры, включая возможное строительство примерно 200 километров железной дороги.
Для двусторонних отношений, где товарооборот измеряется десятками миллионов долларов, проект такого масштаба выглядит несоразмерным. Отсюда возникает следующий вопрос: кто и зачем будет финансировать подобные вложения?
Если предположить участие российского капитала, ситуация становится более понятной. В таком случае формально узбекская инвестиция может одновременно выполнять более широкую функцию — обеспечивать присутствие российского капитала в сербской инфраструктуре через партнера, который не является объектом тех же политических ограничений, что сама Россия.
Иными словами, здесь может работать принцип: российский ресурс — узбекская юридическая оболочка — сербский актив.
Если эта модель действительно будет реализовываться, то речь уже идет не о классическом узбекско-сербском экономическом сотрудничестве, а о создании нового канала движения капитала.
5. Самый чувствительный вопрос —
оборонная промышленность
Наиболее серьезный сигнал — заявление Александра Вучича о готовности сотрудничать с Узбекистаном в оборонной промышленности, включая баллистические ракеты большой дальности. Здесь возникает совершенно естественный вопрос: какая практическая потребность Узбекистана в подобных системах?
Узбекистан не находится в состоянии войны с соседями. Территориальных претензий к Ташкенту со стороны государств региона нет. Большинство региональных стран связаны с Узбекистаном многосторонними форматами сотрудничества. Даже Афганистан с неспокойной ситуацией не имеет планов экспансии на север.
Баллистические ракеты большой дальности — это чрезвычайно дорогостоящий и технологически сложный продукт. Стоимость каждой измеряется в миллионы, на что оборонный бюджет Узбекистана вряд ли потянет.
Поэтому возникает другая гипотеза: возможно, потенциальное сотрудничество в этой сфере следует рассматривать не только с точки зрения потребностей самого Узбекистана. Сербия обладает собственной оборонной промышленностью еще со времен Югославии и тесными отношениями с Россией. Если же в эту конструкцию добавить Узбекистан, возникает потенциальный дополнительный канал кооперации, в котором происхождение капитала, комплектующих или конечного назначения продукции может быть менее очевидным.
Именно поэтому оборонная составляющая визита требует гораздо большего внимания, чем обычные заявления о промышленном сотрудничестве.
Если экономика дает логическое объяснение части договоренностей, то оборонная составляющая заставляет задавать уже геополитические вопросы.
6. Прямой рейс Ташкент — Белград:
вопрос не только туризма
С прямым авиасообщением ситуация похожая. Как экономист поясню: для запуска регулярного маршрута требуется экономическое обоснование - это загрузка самолетов, пассажиропоток, туристический спрос, деловые поездки. Любой коммерческий проект должен иметь выгоду.
Массовый поток сербских туристов в Узбекистан или узбекских туристов в Сербию пока трудно рассматривать как достаточную основу для серьезного воздушного сообщения.
Зато Ташкент обладает важным преимуществом — географическим положением и возможностями авиахаба. Через нашу столицу потенциально могут осуществляться поездки российских граждан в Сербию, в том числе из Сибири и с Дальнего Востока. Для узбекского перевозчика это уже совершенно другая коммерческая модель.
Таким образом, прямой рейс может иметь значение не столько как инструмент развития узбекско-сербского туризма, сколько как элемент формирования нового транспортного коридора.
7. Трудовая миграция — еще один
элемент переориентации
Отдельного внимания заслуживает трудовая миграция. Узбекистан традиционно заинтересован в расширении географии трудоустройства своих граждан за рубежом. Российский рынок остается крупнейшим направлением, однако диверсификация трудовой миграции объективно соответствует интересам Ташкента.
Сербия в этом отношении может стать дополнительным рынком. Особенно важно, что речь идет об организованной трудовой миграции.
Для Узбекистана это означает создание альтернативного канала экспорта рабочей силы. Для Сербии — получение дополнительного трудового ресурса.
Но здесь есть и еще один аспект. В отличие от российского направления, Сербия не является центром вербовки трудовых мигрантов для участия в войне против Украины.
Поэтому развитие сербского направления может рассматриваться Ташкентом одновременно как экономический проект и как инструмент частичной диверсификации миграционных потоков.
9. Зачем Узбекистану дипломатическое
представительство при таких
объемах торговли?
Наконец, возникает вопрос, который для бывшего сотрудника внешнеполитического ведомства выглядит особенно интересным. Зачем открывать отдельное дипломатическое представительство в стране, с которой товарооборот пока находится на уровне примерно $12–17 млн, отсутствует существенный поток туристов, а узбекские инвестиции в Сербии практически не заметны?
Дипломатическое представительство — это расходы, сотрудники, инфраструктура и постоянная административная нагрузка. В бюджет закладываются миллионы долларов, и это делается, если у страны есть финансовая выгода.
При этом Шавкат Мирзияев с 2017 года неоднократно ставил перед внешнеполитическим ведомством задачу переходить от традиционной дипломатии к экономической дипломатии — от подготовки справок и отчетов к конкретным инвестициям, экспорту и экономическому результату. То есть МИД становился частью коммерческого проекта правительства, и это было логично и правильно.
Если смотреть на Белград именно с этой позиции, обычное дипломатическое объяснение выглядит недостаточным. Но если рассматривать представительство как потенциальный координационный центр для инвестиционных, транспортных, торговых и иных проектов, его создание приобретает совсем другой смысл. Ведь именно такой смысл сейчас приобретает открытие узбекского консульства в Сиэтле - Шавкат Мирзияев обещал Дональду Трампу $100 млод. в течение 10 лет. Естественно, такие ресурсы могла предоставить только Россия.
В такой конфигурации дипломатическая инфраструктура становится не затратой, а инструментом управления экономическими потоками.
10. Что на самом деле строится между
Ташкентом и Белградом?
Именно совокупность всех перечисленных элементов заставляет смотреть на визит Мирзиёева в Сербию не как на очередной эпизод дипломатического календаря.
Перед нами одновременно:
- стратегическое партнерство;
- свободная торговля;
- промышленная локализация;
- трансфер технологий;
- машиностроение и электротехника;
- потенциальное сотрудничество в оборонной промышленности;
- железнодорожная инфраструктура;
- прямое авиасообщение;
- организованная трудовая миграция;
- новый деловой совет;
- десятки подписанных документов;
- расширение дипломатического присутствия.
И все это при крайне скромной исходной торговой базе. Именно это несоответствие и является главным аналитическим сигналом. Если бы речь шла исключительно о торговле, масштаб договоренностей был бы трудно объясним.
Если же предположить существование более широкого российского контура, многие элементы начинают складываться в единую систему.
10. Узбекистан как возможный «мост»
между Москвой и Белградом
Моя основная гипотеза состоит в том, что Ташкент потенциально может стать для Белграда и Москвы удобным промежуточным звеном. Не обязательно речь идет о прямом и централизованном проекте. Подобная система может формироваться постепенно — через совместные предприятия, инвестиции, локализацию производства, транспортные проекты, финансовые операции, авиасообщение и трудовую миграцию.
В этой модели российский капитал получает возможность двигаться через узбекские структуры, сербский бизнес получает доступ к дополнительным ресурсам, а Узбекистан получает инвестиции, технологии, новые рынки и комиссионный или иной экономический эффект.
Главное преимущество такой схемы — юридическая смена идентичности капитала. Российский ресурс, вошедший в узбекскую структуру, уже воспринимается как узбекский. А узбекская структура, работающая с сербским партнером, создает формально иной контур отношений.
Именно здесь и возникает наиболее чувствительный вопрос: не превращается ли Узбекистан из самостоятельного экономического участника в своеобразную «крышу» для российско-сербского взаимодействия?
Я сознательно использую именно это жесткое определение, потому что масштаб заявленных проектов требует соответствующего объяснения.
11. Вывод
Сегодня рано утверждать, что все договоренности Ташкента и Белграда уже образовали единую систему обхода санкционных ограничений или перетока российского капитала. Но столь же неправильно рассматривать происходящее как обычное расширение двусторонней торговли.
Цифры торговли этого не объясняют. Объяснение следует искать в более широкой конфигурации. Узбекистан располагает отношениями с Россией, географическим положением, растущей промышленной базой, финансовыми возможностями и относительно удобной позицией для выстраивания связей с различными центрами силы. Сербия, в свою очередь, сохраняет особые отношения с Москвой, одновременно стремясь избегать прямого столкновения с западными санкционными механизмами.
На пересечении этих двух интересов и возникает новая конструкция. Поэтому стратегическое партнерство Ташкента и Белграда, на мой взгляд, необходимо рассматривать не как самостоятельную двустороннюю историю, а как потенциальную часть более крупной российско-узбекско-сербской экономической и геополитической архитектуры.
И если эта гипотеза верна, то Узбекистан получает не просто новые рынки. Он получает роль посредника. Причем посредника, который может быть востребован сразу в нескольких сферах — от капитала и инфраструктуры до промышленной кооперации, авиации и оборонных технологий.
И тогда главный вопрос заключается уже не в том, зачем Узбекистану Сербия. Главный вопрос — зачем России может понадобиться Узбекистан в Сербии. Именно с этого вопроса, на мой взгляд, и следует начинать дальнейший анализ узбекско-сербского сближения.
Мы используем файлы cookie для улучшения работы сайта. Оставаясь на сайте, вы соглашаетесь с условиями использования файлов cookies. Чтобы ознакомиться с Политикой обработки персональных данных и файлов cookie, нажмите здесь.
